Тимур Стадник – Глоток тишины (страница 2)

— Певица? — Виктор оглядел её плащ, кинжал, грязь на щеке. — Тут что, есть караоке?

— Не смейся, — Яра вдруг рассердилась по-настоящему. — В моём мире голос — оружие. Древнейшее. Император собирает певцов, чтобы открыть Врата. А тех, кто отказывается — она провела пальцем по горлу. — Я не хочу быть оружием. Я хочу петь для себя.

Виктор хотел сказать что-то циничное, но в голове застрял образ — девчонка с вертикальными зрачками, сбежавшая от диктатора, потому что не хочет петь для войны. Это было красиво. И глупо. Как и всё, ради чего стоит умирать.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. А куда ты бежишь?

— К Свободным землям. Там есть убежище. Старая крепость, где собираются отказники. Говорят, там можно спрятаться.

— А далеко?

Яра показала на горизонт. Там, где светились прожилки в скалах, едва угадывались очертания гор.

— Через Пустошь, потом через Шепчущий лес, потом через Мост. Дней десять, если не убьют.

— Десять дней? — Виктор посмотрел на свои босые ноги, на дырявые джинсы. — Я без кроссовок.

— А я без еды, — ответила Яра. — И кинжал затупился. Но выбирать не приходится. Можешь оставаться здесь. Твари вернутся к рассвету. У тебя есть полчаса, чтобы решить.

Она встала, поправила плащ и пошла. Не оглядываясь.

Виктор посидел минуту, понюхал запах горелого пластика, который оставила тварь, и вдруг понял: он не хочет здесь оставаться. Вообще нигде не хочет оставаться. Но идти за странной девочкой с кинжалом — это хоть какой-то вектор. А вектор — это уже не ноль.

— Эй, — крикнул он и побежал догонять. — Я с тобой. Но учти: я не умею драться, не умею колдовать и вообще я гуманитарий.

Яра, не оборачиваясь, усмехнулась:

— Гуманитарии в моём мире живут дольше всех. Потому что прячутся лучше.

---

Первая ночь в Пустоши стала для Виктора откровением. Он думал, что знает, что такое холод. Но холод здесь был другим — не физическим, а каким-то метафизическим. Он проникал не под кожу, а в мысли. Заставлял вспоминать все свои страхи. Увольнение. Долги. Лицо бывшей, когда она сказала «прости». Лицо матери, когда он в последний раз не приехал на Новый год.

— Перестань, — сказала Яра, когда он начал всхлипывать. — Пустошь питается твоей болью. Чем больше ты страдаешь, тем больше тварей приползёт. Думай о чём-нибудь хорошем.

— У меня нет хорошего, — прошептал Виктор.

— Тогда придумай. Или спой.

— Что?

— Спой. Голос — это щит. Любой звук, который идёт из груди, не из головы, пугает тварей. Они не любят живого. Любят мёртвое — воспоминания, обиды, сожаления. Живое их жжёт.

Виктор хотел сказать, что он не умеет петь. Но потом вспомнил единственную песню, которую орал в душе, когда никто не слышал. Старую, дворовую, из девяностых. Про зайку, которого бросила хозяйка. Глупую, почти детскую.

Он начал тихо напевать.

Сначала выходило плохо. Голос дрожал, срывался. Но потом он закрыл глаза, представил себя маленьким, в старой куртке, во дворе, где пахло листвой и бензином, и вдруг запел громче.

Яра остановилась. Посмотрела на него странно — как смотрят на чудо, которому не верят.

— У тебя есть дар, — сказала она. — Ты даже не знаешь. Твой голос он чистый. Без намёка на магию. Такой редкость. Таких ищут Императорские ловцы.

— Мой голос? — Виктор замер. — Я простой я просто пел, потому что ты сказала.

— Именно. Ты пел, потому что захотел. А не потому, что тебя заставили. Это и есть настоящая сила.

Они шли дальше. Чёрный песок сменился серым, потом появились первые кусты — жёсткие, колючие, с ягодами, похожими на маленькие сердца. Яра сказала, что их можно есть, но только по три штуки, иначе сны станут слишком яркими и можно не проснуться.

Виктор съел две. Яра — три. Она была местная, привычная.

— Расскажи о себе, — попросил Виктор, когда луны поднялись выше и стали похожи на три старые монеты.

— Нечего рассказывать, — буркнула Яра. — Родилась в музыкальной семье. Мать — альт, отец — контрабас. Меня учили петь с трёх лет. В пять я могла разбить стекло голосом. В восемь — остановить сердце мыши. В двенадцать меня заметили ловцы. Император дарит таким, как я, золотые клетки. Красивые. С мягкими подушками. Но клетка есть клетка.