Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 43)
На площадь опустилась тишина.
Грохот битвы и вой нежити стихли, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Лед перестал трескаться. Столбы холода рухнули, рассыпавшись инеем. Генералы Нави, лишившиеся источника своей силы здесь, на мгновение замерли, а затем медленно, беззвучно начали отступать в тени, в разломы, обратно в свои владения. Их битва потеряла смысл.
Я стоял, тяжело дыша. Каждая мышца горела, в ушах звенело, кровь запекалась на лице и руках. В кулаке, сжатом вокруг эфемерного оружия, все еще пульсировала остаточная мощь. Я разжал пальцы. Свет погас.
И тогда я увидел их. Духи мои. Они стояли вокруг — Змея, Волк, Медведь, Орел. Они смотрели на меня. И в их нездешних взглядах не было торжества. Было уважение. И усталость. Один за другим они начали таять, растворяться в воздухе, возвращаясь в ту сокровищницу силы, откуда я их призвал. Их работа была сделана.
А потом я обернулся.
Отец. Его дух все еще стоял, устало опираясь на меч. За ним, редея, как туман на восходе, выстроились его воины. Он кивнул мне. Просто кивнул. Не произнося ни слова. Но в этом коротком, едва заметном движении было все: «Молодец, сынок. Выстоял».
И его фигура, как и силуэты остальных воинов-духов, тоже начала меркнуть, становиться прозрачными. Они не исчезали в никуда. Они возвращались туда, где должны были быть. В память. В землю. В покой.
Я остался один. Нет, не один. Видар, весь израненный, в разорванных одеждах, медленно подошел и уперся горячим лбом в мое плечо. Его тяжелое дыхание было самым реальным звуком в этом нереальном месте.
Мы победили.
Сознание этого, тяжелое, как свинцовая плита, наконец обрушилось на меня. Колени подкосились, и я едва устоял, вонзив в лед тот самый материальный меч, что был у меня за спиной — простой, стальной, надежный. Я оперся на него, чувствуя, как дрожь пробирается по всему телу. Это была дрожь сброшенного невероятного напряжения.
И тогда из меня вырвался звук. Не крик. Не рев. Громкий, выстраданный стон. Стон освобождения, боли, ярости, тоски и непобедимой воли, вырвавшийся из самой глубины груди. Он прокатился волной по мертвой площади, ударился в стены Холодного Храма и отозвался многократным эхом, пока, наконец, не затих, поглощенный все той же бесконечной тишиной…
Глава 26
Я поднял голову. Вытер с лица кровь рукавом. И медленно, с трудом, вытащил меч изо льда. Поднял его над головой. Сталь, испещренная зазубринами и запекшейся кровью, отражала тусклый, мертвый свет Нави. Но для меня в ней горело солнце. Солнце живого мира.
Это был мой ответ. Мой победный жест. Безмолвный. Но понятный всем.
Понятный и Ей.
В тот миг, когда эхо моего крика окончательно замерло, случилось ЭТО.
Воздух сгустился. Не стало холоднее — холоднее было уже некуда. Стало тверже. Пространство у входа в Холодный Храм, где возвышался ледяной трон, начало темнеть, прогибаться, как линза под невыносимой тяжестью.
И со своего трона сошла Морана.
Это не было простым движением. Это было эпохальное событие. Сдвиг тектонических плит вселенского равнодушия. Ее ледяные одежды не шелестели. Они звенели, как миллионы ледяных игл, ударяющихся друг о друга. Она приближалась в абсолютной тишине, но с каждым ее шагом лед под моими ногами крошился в пыль, не выдерживая самой сути ее присутствия. Она не просто шла. Она наступала на реальность, и реальность сдавалась, замерзала и умирала у нее под ногами.
Морана остановилась в десяти шагах. Ее лица под капюшоном по-прежнему не было видно, но теперь я чувствовал на себе взгляд. Он был тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. В этом взгляде не было ненависти Разумовского. Там было бесконечное, всепоглощающее безразличие. Безразличие бога к букашке, посмевшей нарушить тишину его сада.
И тогда она заговорила. Ее голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в черепе, в костях, в душе. Это был голос самой Зимы, голос Конечной Ночи, голос тишины после последнего вздоха.
— ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ!!!
Слова обрушились на нас, как удар ледника. Видар замычал от боли, зажав уши. У меня из носа брызнула свежая кровь. Казалось, треснул череп.
— ВЫ ПОСМЕЛИ… ВМЕШАТЬСЯ… В МОЙ ПОРЯДОК. ВЫ ПОСМЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ РАБА. ВЫ ПОСМЕЛИ ШУМЕТЬ У МОЕГО ПОРОГА. СЕЙЧАС… СЕЙЧАС ВЫ ПОЗНАЕТЕ СИЛУ ГНЕВА БОГИНИ СМЕРТИ!!! СИЛУ ТОЙ, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ МИРЫ В ЛЕД, А СОЛНЦА — В ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПЕПЕЛ! ВАШИ ДУШИ ЗАМЕРЗНУТ В ВЕЧНЫХ МУКАХ, СТАВ УКРАШЕНИЕМ МОЕГО ЧЕРТОГА!
Каждое слово было пыткой. Каждое слово вымораживало надежду. Я чувствовал, как воля, только что победившая Разумовского, крошится под этим нечеловеческим напором. Это была не магия. Это был факт. Как тот незыблемый факт, что вода мокрая. Она была Смертью. И она объявила нам свой приговор.
Я попытался поднять меч. Рука не слушалась. Она одеревенела, как будто никогда не сгибалась. Я попытался сделать шаг. Ноги вросли в лед по колено.
Она даже не взмахнула рукой. Она просто была, и ее бытия было достаточно, чтобы остановить жизнь.
Отчаяние, черное и липкое, поползло из глубины. Мы прошли такой ад… чтобы вот так просто замерзнуть здесь, не успев даже понять, что происходит⁈
И тогда рядом со мной раздался голос. Низкий, хриплый, наполненный не божественной мощью, а земной, звериной яростью.
— Эту красотку я беру на себя.
Я с трудом повернул голову. Видар.
Он стоял, отставив одну лапу — лапу⁈ — низко опустив голову. Его золотистые глаза, обычно умные и легкой хитринкой, теперь горели зеленым огнем чистой, безудержной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом. Из пасти капала слюна, замерзающая в ледяные кристаллы еще в воздухе. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен на Морану. И в нем не было ни страха, ни благоговения. Только вызов.
— Видар, нет! — хрипло вырвалось у меня. — Она… Она же богиня! И что это такое⁈ Ты в кого превратился⁈
— Нравится? — оглянулся он. — Кострома задарила этот облик. Мы как-то с ней в постели экспериментировали. Она такая затейница, чтоб ты знал, а строит из себя скромняжку… Кхм, не будем об этом. Я ж тут вроде как из последних сил биться собираюсь. Все, не мешай.
— Но…
Только зверь, в которого превратился Видар, уже меня не слушал. Он сделал первый шаг. Потом второй. С каждым шагом его тело, огромное и мощное, начинало меняться. Мускулы наливались еще большей силой, сухожилия натягивались, как струны. От его шерсти повалил пар — не от тепла, а от переизбытка кипящей внутри жизненной силы, той самой первозданной мощи, что противостоит смерти с первого дня творения.
— Маленький мишка… — прозвучал холодный, насмешливый глас Мораны. — Ты будешь первым. Твою шкуру я повешу у входа.
Видар не ответил. Он только зарычал. Рык был таким, что лед под ним треснул звездой. И он побежал.
Сначала просто быстро. Потом очень быстро. В следующий миг его фигура начала расплываться, превращаясь в золотисто-серую стрелу, в сгусток мышц, ярости и скорости. Он не бежал по льду. Он летел стремглав, оставляя за собой не следы, а траншеи, выбитые в мерзлоте. Воздух перед ним загорался от трения, но не теплом — зеленоватым пламенем дикой, животной магии.
Морана, казалось, лишь с любопытством наблюдала за приближающейся бурей на четырех лапах. Она медленно подняла одну руку. Из ее пальцев начал струиться не свет, не холод, а ничто. Полоса абсолютного небытия, без цвета, без запаха, без температуры. Смерть для всего живого.
Видар не свернул. Он ревел, набирая скорость, и в его рыке я услышал все — и ненависть, и усталость долгих походов, и правду, которая сильнее страха, сильнее разума, сильнее даже самой смерти.
И в тот миг, когда полоса небытия должна была коснуться его, он исчез.
Не растворился. Сделал прыжок, который не поддавался законам физики. Прыжок духа, прыжок воли. Он возник уже в пяти шагах от нее, в воздухе, все его тело вытянулось в одну линию, когтистые лапы были направлены вперед, пасть распахнута в немом рыке.
Морана, впервые за всю эту встречу, сделала движение, похожее на реакцию. Она чуть отвела голову. Ее рука дернулась, чтобы изменить направление смертоносного луча.
Но было поздно.
Золотисто-зеленая молния, которой стал Видар, врезалась в нее.
Раздался звук, которого не должно было быть. Не взрыв. Не хруст. ГРОХОТ. Грохот сталкивающихся миров. Грохот жизни, врезающейся в смерть. Грохот правды, бьющей в самое сердце лжи.
Зеленоватое пламя и сизый холод вспыхнули, смешались в ослепительной вспышке. Волна силы отбросила меня, как щепку. Я ударился о лед и откатился, едва удерживая сознание.
Когда зрение прояснилось, я увидел.
Видар лежал на льду метрах в двадцати от меня. Он не двигался. Шерсть на его боку была покрыта инеем, из пасти текла алая кровь, быстро замерзающая рубиновыми сосульками.
А Морана… Она все еще стояла. Но теперь она стояла не так прямо. Ее левое плечо, куда пришелся удар, было покрыто паутиной тончайших трещин. Из-под капюшона на нас лился уже не просто холодный серебристый взгляд. Там, в этой безликой тьме, зажглись две точки. Две точки ярко-синего, яростного пламени.
Она была тронута. Ее коснулись. Ее оскорбили.
И это значило только одно — ее можно было победить.
Я встал на ноги. Боль ушла. Усталость испарилась. Осталось только одно. Холодная, кристальная ярость. Я посмотрел на тело Видара. Перевел взгляд на богиню, которая впервые за тысячелетия обратила на смертного свой полный, небезразличный гнев.