Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 38)
Ледяная платформа с грохотом врезалась в лестницу в двадцати шагах выше нас, перекрывая путь. Лед треснул, ступени под нами дрогнули. Двенадцать пар синих глаз медленно повернулись к нам.
— Предатели! — рявкнул Видар, но в его голосе было больше боли, чем гнева.
— Нет, — ледяным тоном поправил дух отца. — Жертвы. Освободи их.
Первый из вмурованных воинов, богатырь в чешуйчатом доспехе и шишаке, разинул рот. Из горла вырвался не крик, а сосущий душу вой, в котором смешались ярость и невыразимые страдания. Он рванулся вперед, и лед вокруг его торса лопнул. Он вырвался на свободу, но не весь — лед тянулся за ним тягучими, не рвущимися нитями, как пуповина. В его руке материализовался огромный обледеневший меч-кладенец.
За ним освободился второй. Третий. Все двенадцать.
— Щиты! Клин! — скомандовал я, отступая на шаг и втыкая знамя в лед.
Сотня сомкнулась, приняв форму острого клина. Мы оказались на узкой лестнице против двенадцати исчадий, каждое из которых было когда-то своим.
Первый богатырь, влекомый ледяными нитями, ринулся вниз. Его удар был могучим, простым, как удар тарана. Видар встретил его молотом в который превратился меч.
Звон был не металлический. Он был похож на удар колокола, вылитого из льда. Видар отшатнулся, сапоги пропахали по ступеням борозды. Богатырь замер, его синее пламя в глазах вспыхнуло ярче. Он занес меч для второго удара.
Я не позволил нанести его. Вложив в свой удар всю ярость и боль от вида оскверненных предков, я ринулся вперед, со знаменем наперевес. Древко, пульсирующее святой яростью России, пронзило воздух и вонзилось не в доспехи, а в ту самую ледяную «пуповину», что тянулась от воина к платформе.
Раздался звук, похожий на всхлип. Не от воина — от самой Нави. Ледяная нить вспыхнула ослепительным белым светом и рассыпалась. Богатырь замер. Синий огонь в его глазах дрогнул, помутнел. На мгновение в них мелькнуло что-то человеческое — недоумение, освобождение, благодарность. И затем его форма — и доспех, и меч — рассыпались в облако серебристого инея, которое тут же унесло ледяным ветром.
Но остальные уже были возле нас.
Лед превратился в ад. Одиннадцать неживых мастеров боя, связанных с неиссякаемым источником силы Нави, против нашей уставшей, потрепанной Сотни. Они бились без страха, без устали. Их удары ломали лед, их синие взгляды наводили морозный ужас, цепляющийся за душу.
Духи-маги сражались отчаянно. Видящий в кольчуге парировал удар обледеневшей сабли, а дух-знаменосец времен Первого Царя пронзил нападавшего древком с иконой. Тот, крича, отступил, его «пуповина» дымилась. Но другой оскверненный воин, в форме времен Первой Магической, выстрелил из ледяного мушкета. Свинцово-холодная пуля, выточенная из скверны, пробила щит духа-монаха, и тот, беззвучно ахнув, рассыпался в светящуюся пыль.
— К пуповинам! Цельтесь в связи! — заорал я, отбиваясь знаменем от ударов двуручного ледяного топора. — Иначе нас сомнут!!! Поднажме-е-ем!!!..
Глава 23
Мы адаптировались. Перестали бить в броню. Наши удары теперь были направлены только на эти тягучие, сияющие синим нити.
Видар резкими и сильными ударами меча перерубал по две-три сразу. Дух отца, парируя, касался их призрачными пальцами, и нити чернели, трескались и рассыпались. Сотня, неся потери, упорно била в одно и то же место.
Один за другим, оскверненные воины останавливались, замирали, и их формы таяли, освобождаясь. Но цена… О, цена нашей победы была ужасна! С каждым освобожденным духом мы теряли одного-двух, а то и трех своих. На лестнице оставались лишь серебристые пятна — следы их окончательного ухода.
Когда пал последний, двенадцатый воин — молодой парень в рваной гимнастерке и буденовке, чье лицо даже во льду сохранило юношескую ярость, — наша Сотня сократилась втрое. Тридцать духов. Не более.
Мы стояли, опираясь на оружие, переводя дух. Ледяная платформа треснула и медленно сползла с лестницы в пропасть, разваливаясь на куски. Путь был свободен. Но сил почти не оставалось.
Видар вытер с лица струйку синеватой жидкости — не крови, а чего-то иного, что сочилось из царапин, оставленных ледяным оружием.
— Весело, — хрипло бросил он. — А что на десерт?
Как будто в ответ, лестница… задвигалась. Не вся. Только ступени под нами и перед нами. Они начали сжиматься, пытаясь раздавить нас, или, наоборот, раздвигаться, чтобы сбросить в пропасть. Лед ожил, стал враждебной, мыслящей субстанцией.
— Бегом! — закричал я. — Вверх! Не останавливаться!
Мы рванули. Теперь это было не восхождение. Это было бегство по челюстям ледяного чудовища. Ступени уходили из-под ног, выскакивали навстречу коленям, наклонялись, пытаясь опрокинуть.
Мы прыгали, карабкались, падали и снова вскакивали. Духи, теряя последние силы, прикрывали нас, задерживаясь, чтобы заморозить участок льда или создать магическую ступень, и отставая навсегда.
Я выпрямился, выдернул знамя из треснувшего льда карниза. Древко было теплое, почти горячее. Закинул его за спину, в специальное крепление. Пришло время мечей.
— Ну что, — тихо сказал я, и мой голос был единственным звуком в мертвой тишине преддверия ада. — Пора зайти в гости.
И в этот момент врата, которых мы наконец-то достигли, сами собой беззвучно поползли внутрь, открывая черную, как могила, пасть входа. Оттуда пахнуло ветром, несущим запах тлена, смешанного с холодом, который был старше самой смерти.
Ледяной тоннель, наполнившийся скрежетом наших шагов и тяжким дыханием, внезапно оборвался. Не стеной — пустотой. Мы вышли из каменно-ледяных объятий пещеры на широкий, открытый карниз, и мир перевернулся.
Небо здесь не было багровым. Оно было черным. Абсолютно черным, бездонным, как провал в самое нутро небытия. И на этом фоне, внизу, в гигантской чаше, вымерзшей среди остроконечных гор из черного льда, стоял Холодный Храм.
Величественное — это слово не подходило. Здание было чудовищным в своем масштабе, в своей искаженной, оскорбляющей разум красоте.
Он не строился. Он вырос, как кристалл, как раковая опухоль на теле реальности. Центральный шпиль, тонкий и острый, как жало скорпиона, вздымался в черное небо, будто пронзая его, чтобы высосать оттуда последние крохи тепла и света. Его окружали десятки более мелких шпилей, скрюченных, изломанных, закрученных в спирали вечной боли.
Стены казались вылитыми из единой глыбы обсидиана, но при ближайшем рассмотрении это был все тот же черный лед, только плотный до немыслимости, поглощавший любой отсвет.
Витражи, но не из стекла, а из черного льда, за которым копошилось что-то светящееся синим. И врата. Огромные, двойные врата, словно вырезанные из цельной глыбы полярной ночи. На них был высечен единственный символ — замерзшая многоугольная снежинка, от которой исходила такая древняя и безнадежная злоба, что сжималось сердце.
По этим стенам струились, переливаясь синим и фиолетовым, прожилки магии — словно кровеносная система спящего титана зла.
Мы стояли перед ним. Я, Видар, дух отца и двадцать семь оставшихся духов Сотни. Мы пришли. Из сотни — двадцать семь. Путь был пройден. Он лежал позади, вымощенный ледяными осколками и светящейся пылью павших духов.
Территория вокруг Храма была не пуста. Она кишела не-жизнью. С высоты карниза это напоминало растревоженный муравейник, если бы муравьи были размером с человека и светились гнилостным синим свечением.
Тысячи, десятки тысяч фигур медленно, бесцельно или по непостижимым для живого разума маршрутам двигались у подножия черных стен. Это была армия Мертвого Царства во всей своей «красе». Мертвяки в истлевших доспехах, с оружием, покрытым инеем. Бесплотные духи-стражи, плывущие над землей, оставляя за собой следы изморози. Более крупные твари — нечто среднее между ледяным червем и многоножкой, медленно ползущие по склонам. В воздухе, словно гнус, кружили небольшие, с размахом крыльев в несколько метров, твари из кости и льда, испускающие тихий, пронзительный визг.
А под ногами… под ногами, сквозь толщу льда, я чувствовал пульсацию. Медленную, мощную, как удар сердца спящего Левиафана. Это было дыхание самого места. Долина, Храм, сама Навь здесь была жива. И она ненавидела все живое. Зло здесь не витало в воздухе — оно было воздухом. Оно впитывалось через поры, давило на веки, шептало на древнем, забытом языке прямо в мозг, суля мучительный конец и вечный покой в ледяных объятьях.
Я стоял на краю, и этот вид, это всесокрушающее присутствие зла, вымораживало душу. Но вместе с холодом поднималась и ярость. Такая же древняя, черная и беспощадная. Они думали, что этой демонстрацией силы, этим бесконечным полчищем они нас сломят? Испугают?
Рядом тяжело дышал Видар. Я не видел его лица, но слышал, как сжимаются его кулаки в рукавицах, слышал низкое, животное рычание, рвущееся из его глотки.
— Ну что, брат, — прошипел он. — Нас встречают. Жаль, не хлебом-солью. И даже девку погорячей не предложили. Непорядок, как по мне. Но раз не предлагают, то мы сами свое возьмем. Командуй, Мстислав.
Дух отца, стоящий чуть позади, был безмолвен. Но его молчание было красноречивее крика. Оно было наполнено холодной, сосредоточенной яростью правителя, чье царство осквернили до самых основ.
Я оглянулся на тех, кто дошел. Нашу «Сотню». Их осталось двадцать семь. Их формы, некогда ясные и яркие, теперь казались призрачными, подернутыми дымкой усталости. Они стояли, не шелохнувшись, их безликие взгляды (те, у кого были лица — полные непоколебимой решимости) были устремлены на эту цитадель скверны. Они не дрогнули. В них не было страха. Была лишь готовность.