Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 40)

Глаза… В его глазницах горело то самое, знакомое по всем тварям Нави, холодное, бездушное синее пламя. Только в его случае оно мешалось не с безумием, а с ледяным, рассчитанным интеллектом. Нас встречала не просто тварь. Это была разумная тварь. Орудие тьмы с человеческой памятью и волей, но лишенное души. Предательство, возведенное в абсолют.

От одного его вида по спине пробежала волна не страха, а глубочайшей, физиологической брезгливости. Как при виде прекрасной, но явно протухшей пищи. Это был оскверненный памятник тому, кем он был. И в этом было что-то бесконечно отвратительное.

Но мой взгляд скользнул дальше, за него, к самому фасаду Храма. Там, на возвышении, которое казалось вырезанным из единой глыбы черного хрусталя, стоял ледяной трон. Не просто ледяной — сплетенный из черепов и костей. Черепов людей, животных, существ, которых я не мог опознать. Все они были покрыты прозрачным, прочным льдом, словно застывшие в последнем крике. И на этом престоле восседала Она.

Морана. Хозяйка Нави. Богиня Смерти, Зимы и Забвения.

Она казалась высокой, даже сидя. Ее фигура была облачена в струящиеся, как жидкий дым, одежды темно-синего и черного цветов, которые сливались с тенью трона. Лица ее не было видно — оно скрывалось под капюшоном, из глубины которого светились лишь две тусклые точки. Не синие, как у ее приспешников. Бледно-серебристые, как свет далекой, мертвой звезды. Холодные, безразличные, всевидящие.

От нее не исходило волны ненависти или злобы. Лишь веяло пустотой. Абсолютным, всепоглощающим холодом небытия. Морана не просто смотрела на нас. Она наблюдала. Как наблюдал бы ученый за интересным, но не особо важным экспериментом.

А по бокам от трона недвижимые, как каменные истуканы, стояли два Стража. Высших Стража метров по десять в высоту. Их доспехи, если это вообще можно было назвать доспехами, представляли собой сложную вязь из черного металла и живого, пульсирующего льда. В руках они держали огромные, почти в их рост, лезвия-клейморы, от которых морозным маревом струился воздух. Их шлемы были лишены прорезей для глаз — только гладкая, полированная ледяная поверхность, отражающая искаженные очертания площади. Они не двигались. Но в их неподвижности чувствовалась мощь, способная остановить целое войско.

И вот мы стояли. Наши двадцать пять потрепанных, но не сломленных духов, я, отец и Видар — против этой картины ледяного величия и абсолютного зла.

Брезгливость к Разумовскому и всесокрушающая, белая от ярости ненависть к Моране кипели во мне, смешиваясь в адский коктейль. Это она превратила верного слугу в это… это. Это она насылала мертвяков на мою землю. Это она, в конечном счете, стояла за всеми нашими потерями, за всей болью.

Я выдохнул. Пар от моего дыхания, обычно сразу замерзавший, на этот раз вырвался густым облаком, будто внутренний жар пробивал холод этого места. Я сделал шаг вперед, отделяясь от строя. Разминая плечи, сжимая и разжимая кулаки. В костяшках захрустело — не от холода, а от сдерживаемой силы.

— Пора с этим покончить, — сказал я негромко, но мой голос прозвучал в звенящей тишине площади с отчетливостью выстрела.

Я смотрел прямо на синие огни в глазницах Разумовского.

— Игра в кошки-мышки закончена, Григорий Андреевич. Пора платить по счетам.

Бывший начальник Приказа Тайных Дел, бывший князь Российской империи, бывший Хозяин всех мразей, а ныне раб Мораны медленно, с неестественной, марионеточной плавностью, склонил голову. Его губы, бледные и тонкие, растянулись в улыбку. Беззубую, жуткую.

Скупые движения были лишены мышечного усилия, будто невидимые нити дернули за позвонки. Улыбка обнажила черноту пустого рта. Бездну.

— Ваше Величество, — прозвучал голос.

Его голос. Тот самый, что когда-то отдавал приказы в тишине кабинетов, шептал интриги в полумраке переходов. Но теперь в нем не было ни капли влажности, ни тени дыхания. Сухая шелуха мертвого звука.

— Как я рад, что вы дошли. Хозяйке будет на кого посмотреть. Она ценит… стойкость. Перед тем, как обратить ее в вечный лед.

Я не стал отвечать. Просто продолжил идти вперед, к подиуму. Видар, едва слышно рыча, сделал шаг следом, но я жестом остановил его.

— Он — мой. Ты и отец — готовьтесь к высоким гостям.

Я имел в виду Стражей. И, возможно, саму Хозяйку.

С каждым моим шагом лед под ногами трескался, не выдерживая концентрации воли. Я поднял руку, и в ладони вспыхнуло пламя. Не алое, живое. Серое. Пламя времени, пламя тления и распада. Олицетворявшее ту самую силу, что обращает в пыль горы и империи.

Это будет славная битва. Или последняя. Другого выбора не было.

Разумовский — или то, что им притворялось — перестал улыбаться. Синий огонь в его глазах вспыхнул ярче. Его руки, по-прежнему полноватые, но теперь трупно-бледные, поднялись. Между пальцами заплясали сгустки черного, негативного холода, того, что вымораживает не тело, а жизненную силу, чувства, память, саму душу.

Вокруг его пальцев помутнел воздух, будто стекло покрывалось морозным узором смерти. Я чувствовал, как этот холод тянется к моей душе, пытаясь выскоблить ее, оставить пустой и белой, как эта вечная равнина.

Над площадью повисла тишина, гулкая, как натянутая тетива. Даже ледяной ветер, вечный спутник Мораны, замер в почтительном ожидании. В вышине, в нише Храма, я чувствовал на себе тяжелый, безразличный взгляд самой Владычицы. Она наблюдала. Как зритель на гладиаторских играх.

Игра началась.

Разумовский двинул руками вперед. Беззвучно. Из его ладоней вырвалась и поползла по земле волна черного инея. Она не просто покрывала лед — она пожирала его суть, оставляя после себя хрупкую, рассыпающуюся в пыль субстанцию. Волна раскалывалась на десятки щупалец, устремляясь ко мне, жадно хватая воздух.

Я не отступил. Вместо этого я вонзил пылающую серым пламенем руку в рукоять Экскалибура — да, меч наконец-то открыл мне свое имя. Я коснулся не физического клинка, но его духа, его квинтэссенции, отпечатанной в моей душе. И из серого огня вырвался другой — ослепительно-белый, чистый, режущий. Меч не появился в руке. Он появился вокруг меня ореолом из сконцентрированной воли, чести и ярости.

— Духи предков! Внемлите! — мой голос грохнул, разбивая мертвую тишину, и эхо покатилось по ледяным склонам, как гром.

И они откликнулись. Не как призраки, а как живые силы природы, сплетенные из самой моей крови и воли.

Справа от меня, из клубов инея и собственного дыхания, вздыбилась Водяная Змея. Не монстр из глубин, а сама стихия воды в ее древнем, первозданном гневе. Ее тело было соткано из хрустальных струй и плавников изо льда, глаза горели синим светом арктических глубин. Она прошипела, и из ее пасти хлынул не поток, а давление всей мощи рек и океанов, сокрушительная стена жидкой тяжести, которая обрушилась на черные щупальца инея, смывая их, дробя мощью неудержимого течения.

Слева, с рыком, от которого задрожала земля, выпрямился Огненный Волк. Но это был не простой огонь. Это был огонь очага, дух воинской ярости, пламя, которое греет, а не испепеляет. Его шкура колыхалась, как языки костра на ветру, из глаз сыпались искры, а клыки были выкованы из белого каления. Он бросился не на волну, а в сторону, описывая круг, и там, где его лапы касались льда, оставались тлеющие следы, отрезая пути для новой атаки.

Прямо передо мной, с глухим гулом, поднялся, приняв на себя первый удар черного инея, Земляной Медведь. Он был грузным, могучим, сложенным из глыб, с каменными когтями и глазами-янтарями. Иней облепил его, пытаясь проморозить и рассыпать, но медведь лишь рявкнул, и из его груди полилась сила непоколебимой тверди, согревающая жила земли под вечной мерзлотой. Он был щитом. Недвижимым, несокрушимым.

А над головой с пронзительным клекотом, рассекая ледяное небо, возник Воздушный Орел. Его крылья состояли из северного сияния и порывов урагана, каждое перо — сгусток стремительного ветра. Он не атаковал, он царил. Его взгляд, зоркий и неумолимый, фиксировал каждое движение Разумовского, а взмахи крыльев рвали сформированные тем чары, рассеивали концентрацию его воли, не давая собрать силу для смертельного удара.

Я не стал призывать образы в себя — я призвал извне себя. Это была высшая магия волхвов, которой достигали лишь единицы в мое время. И вот теперь на эту ступень поднялся и я.

Разумовский отшатнулся. Его марионеточная плавность сменилась резким, ящерным движением. Синий огонь в глазницах полыхнул алым отблеском ярости.

— Детские игрушки! — прошипел он, и его голос зазвучал уже хором — его собственный тембр, смешанный со скрипом льда и шепотом мертвых. — Ты играешь в шамана, мальчик, в то время как я служу Вечности!

Он вскинул руки к небу. И ледяная равнина зашевелилась. Из-под снега начали вылезать фигуры. Не скелеты, нет. Тени. Призрачные, расплывчатые формы тех, кто замерз здесь, чьи души не нашли покоя. Они тянулись к нам, безглазые, безголосые, но несущие в себе весь ужас и холод своей кончины. Армия замерзших душ поползла вперед, беззвучно воя ледяным ветром.

Медведь загрохотал, сокрушая первые ряды своими каменными лапами. Змея била хвостом, сметая сразу десятки. Волк пылал, и его жар заставлял тени таять с тихим шипением. Орел пикировал, и вихри разрывали призрачные формы в клочья.