Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 17)

Я знал, что он прав. Я чувствовал это. Давление, исходящее извне, росло с каждым днем. Мир истончался, как пергамент, прогорающий на огне.

— Сражаться с ним на его территории, в Нави, будет самоубийством, — пробормотал я. — Он будет иметь все преимущества. Ему поможет сама Морана. Мне нужны… союзники. Сила, способная противостоять этому.

И тут в моей памяти, как короткая, но яркая вспышка, возник образ. Древний, покрытый пылью веков, но от того не менее четкий. Поле. Стоны раненых. Плач по павшим. И лица. Верные, преданные лица, что смотрели на меня тогда, в последний миг.

— Память… — прошептал я. — Память предков. Я должен обратиться к ним.

Видар нахмурился.

— К мертвым? Сомнительные союзники. Они безвольны. Ими легко управлять. Как теми солдатами в Костроме.

— Не к мертвым, — покачал я головой. — К духам. К светлым воинам, что пали в боях, но не ушли в небытие. Их воля слишком сильна, чтобы раствориться. Их ярость слишком чиста, чтобы служить тьме. Мои друзья… витязи-волхвы. Они похоронены там же, где и я. Или рядом. Но если я вернулся… Их души, должно быть, тоже там. Они ждут зова. Найду их, и тогда этого урода ждет большой сюрприз.

Я поднялся с кресла, энергия снова заструилась по жилам, но теперь это была не ярость, а решимость.

— Но обряд нельзя проводить здесь. Стены дворца пропитаны ложью и предательством. Они заглушат зов. Мне нужно место силы. Место, где все началось.

Я подошел к камину, задумчиво смотря на огонь. Опять мне нужна сила, которой я не имею. Казалось бы, вот — ты получил все, что хотел. Но пришла очередная беда, и я вновь оказался слаб перед ней. И опять нуждаюсь в помощи. Что ж, посыпать голову пеплом буду потом, а сейчас…

— Дядька Китеж… — прошептал я в пустоту. — Мне нужен твой совет. Твоя память. И твое молчаливое присутствие.

Воздух в камине задрожал. Пламя свечей на мгновение погасло, затем вспыхнуло снова, но теперь их свет был холодным, призрачным. Из тени за камином, словно из самой стены, вышел он. Высокий, полупрозрачный старец в простых одеждах древнего русича. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели мудрым, нестареющим огнем. Дух-наставник. Хранитель знаний моего рода.

Он не произнес ни слова. Лишь кивнул мне, и его взгляд был полон понимания и печали.

— Нам нужно уйти. Сейчас, — сказал я, глядя на Видара и на духа. — Никем не замеченными.

Мы вышли из дворца не через парадные залы, а по потайным лестницам и переходам, известным лишь мне и призракам прошлого. Дядя Китеж шел впереди, его полупрозрачная фигура словно рассекала саму тьму, указывая путь. Видар двигался бесшумно, как тень, его присутствие было почти неощутимо.

Вскоре мы оставили позади огни города и углубились в старый, дремучий лес, что подступал к самой столице. Лес хранил память. Память о временах, когда здесь не было ни дворцов, ни империй, лишь курганы да священные рощи.

Наш путь лежал на поле Свенельдово. Туда, где когда-то все началось. Где стояло наше войско. Где состоялась финальная битва. И где в не освященной, но оттого не менее святой земле, должен покоиться прах моих братьев по оружию. Именно там, в месте, пропитанном кровью, верностью и древней силой, я должен был попытаться совершить невозможное — призвать души тех, кто ушел тысячу лет назад. Последняя надежда в надвигающейся тьме.

За стенами дворца, за пределами удушливой атмосферы города, ночь обрушилась на нас во всей своей первозданной, почти осязаемой мощи. Воздух был холодным, чистым и густым, пахнущим хвоей, влажной землей и далекими звездами. Он обжигал легкие, смывая остатки той затхлой, отравленной атмосферы, что царила в Голубой гостиной. Здесь, на просторе, я смог вновь дышать полной грудью. Здесь я смог думать.

Я закрыл глаза, отбросив прочь образы предательства, голос Разумовского, полный лживого смирения, искаженное ужасом лицо Арины. Я углубился в себя, в ту часть души, где хранилась память не об империи, не о троне, а о чем-то более древнем и диком. Я искал связь с землей, с небом, с ветром.

— Брат мой крылатый, остроглазый, чей взор пронзает тьму, чьи крылья режут волю небес… Я зову тебя. Дай мне свои очи, дай мне свой полет, — слова эти были не звуками, а лишь мысленной формой, криком духа.

Эфир вокруг меня вздрогнул. Воздух за спиной сгустился, затрепетал, и я ощутил, как на плечи мои ложится ощутимая тяжесть. За спиной возникли и расправились два огромных, сияющих маревом крыла, сотканных из самого света звезд и силы земли. Дух-орел. Не физическая птица, а воплощение зоркости, свободы и небесной ярости. Я взмыл вверх одним мощным толчком, оставив под ногами темную землю.

Ветер завывал в ушах, холодный и резкий. Я парил в черной купели ночи, а ниже, столь же стремительно, неслась по земле серая молния. Это был Видар. Он не летел — он стлался над самой землей, его форма была размыта и неясна, поглощая не только свет, но, казалось, и сам звук его движения. От него веяло безмолвием Пустоты, абсолютным отсутствием, которое было куда страшнее любого рыка.

Наши пути были разными — я устремлялся к небу, к предкам, он же был порождением иной, чуждой этой земле силы, что двигалась в стороне, дабы не осквернять своим присутствием тот ритуал, что мне предстояло совершить.

Поле зрения остроглазого орла было всеобъемлющим. Я видел, как под нами проплывали спящие деревни, темные ленты дорог, серебряные змейки рек. И вот, спустя час бешеной скачки и полета, мы достигли цели. Место, что искал не я, но мое сердце, моя кровь, в которой звучало эхо тысячелетней давности.

Я пошел на снижение, и дух-орел с тихим шелестом рассеялся в ночи, его сила вернулась ко мне. Мои ноги коснулись земли.

Мы стояли на опушке леса. Кругом, под сенью вековых сосен и елей, царила глубокая, казалось бы, нетронутая тишина. Ничто не напоминало о том, что когда-то здесь, на этом самом месте, решалась судьба не одного княжества, а всего мира живых. Не было здесь ни курганов, ни памятных камней. Только земля, деревья и звезды над головой. Но я-то знал. Я чувствовал. Мои стопы жгло, будто я стоял на раскаленных углях. Воздух был густ от невысказанных слов, не пропетых песен, не пролитых до конца слез.

Я замер, закрыв глаза, вслушиваясь в тишину. Она была обманчива. Под слоем покоя здесь сквозила стон извечной боли, немой крик ярости и скорби.

Видар, словно тень, отделился от ствола сосны и беззвучно отошел далеко в сторону, к самому краю леса. Он понял без слов. Его энергия, чужая, пронизанная безразличием Нави и всепоглощающей Пустотой, могла стать стеной между мной и теми, кого я пытался достичь. Он был гостем здесь, молчаливым стражем, и его роль пока заключалась в невмешательстве.

Оставшись один в центре этой немой арены, я медленно опустился на колени. Пальцы впились в холодный, покрытый мхом и хвоей грунт. Это была не поза подчинения. Это была поза единения. Я отбросил все — императорский сан, магическую мощь, горечь предательства. Я стал тем, кем был когда-то. Простым витязем. Воином, оплакивающим своих братьев.

Я запрокинул голову к звездам, и из самой глубины души, из тех потаенных уголков, где жила невыносимая боль утраты, полились слова. Это была не заученная молитва из гримуаров. Это был зов. Крик души, идущий от крови — к крови, от сердца — к сердцу.

— Слышите ли вы меня, братья? — начал я, и мой голос, тихий и хриплый, был поглощен тьмой, но я знал — он уходит дальше, в иные слои бытия. — Витязи, что пали рядом со мной в тот последний, кровавый рассвет! Воины, что не дрогнули перед ликом самой Смерти! Духи света и ярости, не сложившие оружия даже перед вратами небытия!

Земля под коленями будто затрепетала. Воздух стал гуще, ощутимо холоднее.

— Я зову вас! Не император, не владыка… а ваш князь. Ваш друг. Ваш брат, что пролежал в каменной темнице тысячу лет и был возвращен в мир, что забыл ваши имена и вашу жертву!

Я сжал землю в кулаках, чувствуя, как слезы — настоящие, горькие — подступают к глазам.

— Они забыли! Но я — нет! Я помню каждый взгляд, каждую улыбку, последний хрип в горле и свет, угасающий в глазах! Я помню вашу верность, что была крепче стали, и вашу ярость, что была чище родниковой воды!

Ветер, до этого молчавший, вдруг зашелестел в вершинах сосен. Но это был не простой ветер. В его шепоте слышались отголоски давно отзвучавших кличей, лязг мечей, ржание коней.

— Миру снова грозит Тьма! Та самая, что мы пытались остановить тогда! Она пришла, осквернила память о нашей битве, посмела ступить на эту землю, политую вашей кровью! Она пришла, чтобы забрать все, что мы защищали!

Я поднялся с колен, распрямив спину. Голос мой окреп, в нем зазвенела та самая сталь, что вела тогда нас в последний бой.

— Но я жив! Я вернулся! И я не позволю этому случиться! Но я не справлюсь один! Мне нужны ваши крепкие руки, что держали мечи! Ваши пламенные сердца, что горели верой! Ваши чистые души, что не смогли уйти, ибо жаждали одного — мщения за поруганную правду!

Я простер руки к небу, будто пытаясь схватить и обнять звезды.

— Придите же ко мне! Услышьте мой зов! Поделитесь со мною вашей силой! Не для трона, не для власти — для последней битвы! Чтобы раз и навсегда изгнать Тьму с этой земли и дать вам, наконец, вечный покой! Придите! Во имя нашей дружбы! Во имя нашей клятвы! Во имя Свенельдова поля, что стало нам могилой и вечным памятником!