Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 6 (страница 15)

— Но если я не услышу ответа…

Я не стал продолжать. Угроза, доведенная до конца, теряет половину своей силы. Пусть додумают сами. Пусть представят последствия.

— И если прольется кровь, в этом будут повинны и те, кто молчал, зная о предательстве и покрывая его.

Я повернул голову в сторону Видара, но не отрывал взгляда от своей троицы.

— Князь. Я тебя прошу. Заблокируй дверь. Физически. Магия… Магия тут может не помочь. Наш предатель слишком хитер для простых решений.

Видар, до этого момента наблюдавший за происходящим с ленивым интересом, мгновенно преобразился. Из лениво развалившегося на удобном кресле бездельника он превратился в дрессированную гончую, вставшую на след. Он скользнул со своего места без единого звука, и каждое его движение было столь же стремительным, сколь и беззвучным.

Заняв позицию у массивной дубовой двери, прислонившись к косяку, Видар скрестил руки на груди. Он не произнес ни слова, не сделал никакого жеста. Но эфир вокруг него дрогнул и сгустился. Воздух у двери стал вязким, непроницаемым, будто там повесили невидимый, но несокрушимый занавес из стали. Я почувствовал его своей кожей — физический барьер, созданный силой, чуждой этому миру. Да, магия могла и не помочь. Но то, что сделал Видар, было чем-то иным. Жутким, но очень интересным.

— А к окну, — я кивнул в сторону огромных арочных окон, за которыми лежала ночь, — я и сам никого не подпущу.

Теперь мы были заперты. Все вместе. В этой комнате — роскошной, пропитанной страхом ловушке.

— С чего ты вообще взял, что предатель — кто-то из нас? — голос Арины дрожал от возмущения и обиды.

Она смотрела на меня, и в ее зеленых глазах плескалось настоящее, неподдельное непонимание.

— Это же абсурд, Мстислав! Мы же свои!

— Да потому, — отчеканил я, глядя прямо на нее, — что кроме вас троих и Натальи, никто не знал о существовании Видара. Разумовскому отчиталась Наталья, отправляясь в командировку, как своему непосредственному начальнику. У него было время все выяснить и отреагировать. Ты в этот день была во дворце рядом с моими покоями и могла его видеть. Вега вообще присутствовала при нашей с ним встрече. А сама Наталья… — я усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Предать меня она не могла. Просто потому, что не нужно ей это. Она, я уверен, сейчас сидит и ненавидит кого-то из присутствующих здесь всей душой. Просто еще не знает, кого именно. Ведь один из вас повинен в смерти ее брата и его семьи.

Мое заявление повисло в воздухе, как ядовитый туман. Я видел, как Вега бросает на Разумовского короткий, оценивающий взгляд. Как Разумовский, бледный, как полотно, отводит глаза. Как Арина сжимает кулаки, ее взгляд мечется между мной и Вегой.

— Так что колитесь, — мои слова упали, как капли ледяной воды. — Говорите. Пока я сам не назвал имя. Потому что тогда… Тогда шанса на жизнь не останется. Никакого. У вас есть минута.

Я не стал доставать часы. Я просто замолчал. И время в комнате действительно изменилось. Оно стало вязким, тягучим, как патока. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Часы на камине тикали с громкостью артиллерийских залпов. Я стоял неподвижно, как истукан, но все мое существо было напряжено до предела.

Я не сводил с них взгляда, но в то же время я видел все. Каждое движение ресниц, каждое подрагивание ноздрей, каждую каплю пота, выступившую на виске у Разумовского. Я читал их, как раскрытую книгу.

Арина не могла усидеть на месте. Она переминалась с ноги на ногу, ее пальцы теребили складки платья. В ее глазах кипела буря — обида, страх, недоверие. Она смотрела на Вегу с подозрением, на Разумовского — с жалостью, на меня — с мольбой. Она была как раскаленный металл — яркая, эмоциональная, непредсказуемая. Слишком непредсказуемая для роли предателя? Или именно эта эмоциональность и была идеальной маскировкой?

Вега стояла, как неприступная скала. Ее поза была собранной, готовой к бою. Руки свободно опущены вдоль тела, но я знал, что каждая ее мышца сейчас напряжена до предела. Ее взгляд был холодным и аналитическим. Она изучала Разумовского, потом Арину, потом снова Разумовского. Она вычисляла. Как настоящий профессионал.

Была ли эта холодность признаком невиновности? Или признаком железной выдержки убийцы? Нет, это была точно не она.

Разумовский… Он был смертельно бледен. Сидел, выпрямив спину, но его плечи были ссутулены. Смотрел в пустоту перед собой, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Дышал Григорий Николаевич неглубоко, прерывисто. Страх был на нем написан крупными буквами. Но был ли это страх невиновного человека, попавшего под подозрение? Или страх виновного, понимающего, что игра окончена? Но он же под клятвой силы и крови. Мог ли он предать? Как вообще возможно обойти такое?

И тут ко мне прокралась непрошенная мысль. Почему я с самого начала, еще до этой встречи, неосознанно решил, что предатель — мужчина? Тот силуэт в балахоне… Я не видел лица. Только фигуру. А под балахоном мог скрываться кто угодно. Мужчина. Женщина. Арина с ее гибким, живым телом. Вега с ее атлетическим сложением — слишком уж необычной и подозрительной была та наша встреча. Даже Разумовский с его полноватой фигурой. Балахон и ее бы скрыл. Ну так, чисто теоретически.

Да, я был уверен, что уже понял, кто был слабым звеном, но продолжал на автомате просчитывать варианты. Разговор с Видаром открыл мне глаза, хотя мог бы догадаться и раньше.

Мысли в моей голове неслись вихрем, но внешне я оставался спокоен. Часы тикали. Десять секунд. Двадцать. Напряжение достигло такого накала, что воздух, казалось, вот-вот вспыхнет от одной искры.

Арина не выдержала первой.

— Да скажите же кто-нибудь! — выкрикнула она, и в ее голосе прозвучали слезы. — Я не могу этого выносить! Я ни в чем не виновата! Вега! Это ты? Ты всегда была такой холодной, расчетливой! Или ты, старик? — она резко повернулась к Разумовскому.

Тот вздрогнул, словно его ударили. Его губы задрожали.

— Я… Я верно служу Его Величеству… — прошептал он.

Вега никак не отреагировала на выпад Арины. Ее взгляд был прикован ко мне.

— Ваше Величество, — произнесла она ледяным тоном. — Разрешите применить процедуру допроса с элементами магического сканирования. Истина будет установлена.

— Нет, — коротко отрезал я. — Признание должно быть добровольным.

Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят…

Именно в этот момент, когда часы готовы были издать свой последний, решающий тик, я увидел это. То, чего ждал. Не слово, не крик, не признание. Жест. Маленький, почти невидимый.

Арина, вся на нервах, отчаянно жестикулируя, в очередной раз повернулась к Разумовскому. Ее правая рука, описывая резкую дугу, на мгновение замерла в воздухе, а пальцы непроизвольно сложились в странную, неестественную конфигурацию. Нечто среднее между щепоткой и знаком. Почти ритуальный жест.

И все. Всего лишь миг — и непонятный жест сменился другим. Но я успел его поймать. Я видел этот жест раньше. В старых фолиантах, описывающих запретные культы, поклоняющиеся силам распада и смерти. В отчетах о ритуалах, проводимых сектантами Мораны.

Мое сердце сжалось от холодной, безжалостной ярости. Так вот как. Прямо у меня под носом.

— Ага, — тихо, почти для себя, прошептал я. — Я так и думал.

Время вышло.

Тиканье часов смолкло. Оно утонуло в густой, звенящей тишине, что повисла после моего ультиматума. Пятьдесят девять секунд. Шестьдесят. Время вышло.

Никто больше не произнес ни слова. Ни признания, ни мольбы, ни новых обвинений. Лишь тяжелое, прерывистое дыхание Арины, да почти неслышный шелест ткани, когда Вега незаметно перераспределила вес тела, готовясь к действию.

Разумовский сидел, уставившись в стол, его лицо было маской страха, но воли и способности говорить он, казалось, лишился полностью.

И тогда во мне что-то перевернулось. Холодная, аналитическая ярость, что копилась все эти месяцы, годы, с момента моего пробуждения в этом странном новом мире, наконец вырвалась на свободу. Она не была слепой. Она была острой, как бритва, и направленной, как стрела.

— Молчите, значит?

Мой голос прозвучал тише, но в нем зазвенела сталь, и я почувствовал, как на мое лицо сам собой наползает оскал — не человека, а зверя, загнанного в угол и готовящегося к смертельному прыжку.

— Прекрасно. Что ж, раз вы не хотите освежить в памяти события, позвольте мне это сделать. Давайте пройдемся по ним вместе. Пройдемся по кровавому следу, что ведет в самое сердце этой комнаты.

Я сделал шаг вдоль стола, и мои пальцы снова легли на полированную древесину, будто я черпал в ней силы.

— Начнем с самого начала. С моего… возвращения. Меня нашли в старом, забытом кургане. Живым мертвецом, пролежавшим в каменном мешке больше тысячи лет. Нашел меня граф Темирязьев. Старый чудак, археолог-любитель. Он отвез меня в свое поместье, пытаясь понять, что же за диковинку он откопал.

Я перевел взгляд на Арину, потом на Вегу, затем на бледного, как смерть, Разумовского.

— А потом, вскоре после возвращения графа из Новгорода, куда он ездил по своим делам, на поместье Темирязьевых было совершено нападение. Жестокое, кровавое. Мертвяки. Они вырезали всю его семью. Почти всю. Чудом уцелели лишь две девочки — Вероника, младшая дочь графа, и Лишка, дочь служанки. Меня же захватить не удалось. Я был слишком слаб, но уже достаточно опасен.