Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 4)
Его надменная маска наконец треснула. Глаза вспыхнули гневом.
— Я — глас богов на земле, маловерный червь! — закричал он в ответ, и его голос, сорвавшийся на визг, прозвучал дико в строгой тишине кабинета.– Моими устами говорят Перун, Велес, Сварог! Ты — пыль у наших ног! Империя будет стоять, пока стоят храмы!
— Храмы… — я задохнулся от ярости. — Ваши храмы — это гнойники на теле этой империи! Вы сосете из нее соки, обещая защиту, которую никогда не оказывали! Вы плодите суеверия и страхи, чтобы держать народ в узде! Вы забираете в Божественную Сотню наших лучших магов, чтобы они защищали вас от мертвяков. Не людей — вас, жрецов, и твоих трусливых богов!!! Где были ваши боги, когда орды кочевников жгли наши села? Где был ваш Перун, когда от голода вымирали целые города? Где была их сила, когда орды мертвяков несли смерть всему живому⁈ Молчали! Или требовали еще больших жертв!
— Ты кощунствуешь! — Аркадий трясся от бешенства, его лицо побагровело. — Твое сердце черно от гордыни! Ты возомнил себя равным небожителям!
— Я не равняюсь с вашими каменными идолами! Я — человек! И моя сила — здесь! — я ударил себя кулаком в грудь. — В моей воле, в моем разуме, в руках моих солдат! А вы — паразиты! Шарлатаны в золотых одеждах!
Мы стояли, тяжело дыша, оба кричали, не скрывая больше ненависти. Воздух трещал от напряжения, как перед грозой. И в этот момент что-то в Аркадии переломилось. Его гнев сменился чем-то более древним, более страшным. Он выпрямился во весь свой рост, и его глаза закатились, так что были видны только белки. Он воздел руки к потолку, и его голос зазвучал неестественно громко, многоголосо, словно говорили одновременно десятки людей.
— Мстислав! Сын человеческий, вознесшийся превыше своего предела! Во имя Небесного Свода, во имя Света Дажьбога и Мудрости Велеса, я, Первожрец, глас богов на земле, изрекаю тебе волю их!
Я замер, холодная волна пробежала по спине. Глупая мистификация, театр, но… что-то было в этом голосе. Что-то отталкивающее, иное.
— За твою гордыню! За твое неверие! За осквернение святынь! Да обернется против тебя твоя же сталь! Да восстанут сыны на отцов! Да предадут тебя те, кому ты доверишься! Да увидишь ты процветание твоих врагов и гибель твоих друзей! Земля, которую ты попытаешься объединить, да расколется под твоими ногами! Тень падет на род твой, и имя твое будет проклято в веках! Да не будет тебе покоя ни при жизни, ни после смерти! Да будешь ты бродить по краю вечной тьмы, и да не примет тебя ни свет, ни мрак!
Проклятие повисло в воздухе, тяжелое, липкое, словно паутина. Комната как будто потемнела. Свечи на мгновение померкли.
А потом я рассмеялся. Это был горький, яростный, почти безумный хохот, вырвавшийся из самой глубины моей души. Все мое напряжение, вся ярость нашли выход в этом смехе.
Я шагнул к нему, и смех мой резко смолк. Я смотрел ему в глаза, и в них я видел уже не гнев, а страх. Страх перед тем, кто не боится его слов.
— Ты закончил? — спросил я тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как клеймо. — Ты излил всю свою злобу, весь свой испуг, старик? Хорошо. Теперь слушай меня. Слушай внимательно, и передай это своим богам, если они, конечно, существуют и могут тебя услышать.
Я отступил на шаг, чтобы видеть все его дрожащее тело, его бледное, искаженное ужасом лицо.
— Ты проклял меня? Прекрасно. Вот только ты не учел одного — мне на это плевать. На тебя, на твоих трусливых богов и их окружение. Но знай, жрец, с этого дня между нами война. Война не на жизнь, а на смерть.
Я выдохнул, и в тишине прозвучала моя клятва. Тихая, стальная, неоспоримая.
— Клянусь своей кровью. Клянусь памятью павших товарищей. Клянусь будущим этой империи. Я, Мстислав Олегович Инлинг, обещаю тебе и всем твоим приспешникам: я не успокоюсь, пока последний из ваших храмов не будет стерт с лица земли. Пока ваши золотые идолы не будут переплавлены в монеты для моих солдат и в плуги для моих крестьян. Пока ваши священные рощи не будут вырублены на дрова, чтобы согреть сирот в зимнюю стужу. Пока сама память о вас не превратится в пыль и не развеется ветром. Ваша эпоха окончена. Эпоха страха перед богами — закончилась. Начинается эпоха человека. И я ее возглавляю.
Я повернулся к нему спиной, подошел к столу и взял кубок с вином. Рука не дрогнула.
— А теперь убирайся из моего кабинета, жрец. Пока я позволяю тебе уйти живым. Иди и молись своим богам. Проси их о защите. Ибо скоро я приду за тобой.
Он не сказал ни слова. Только тяжелое, прерывистое дыхание вырвалось из его груди. Потом я услышал шаркающие, спотыкающиеся шаги, скрип открывающейся и захлопывающейся двери.
Я остался один. Подошел к окну. Дворец уже засыпал. Город за стенами спал. Вся империя, не ведая того, лежала под тяжестью того, что только что произошло.
Я поднял кубок за несуществующих богов. За их падение.
— Да начнется новая эпоха, — прошептал я в тишину. — И первым ее шагом будет забвение ваших имен…
Глава 3
Каменистая тишина коридоров императорской цитадели была гуще и тяжелее, чем в любом подземелье. Она не давила, нет — она обволакивала, как саван, поглощая каждый звук, кроме шепота моих собственных шагов по ковру, расшитому гербами мертвых династий. И еще — кроме них.
Они шли рядом. Тени в полупрозрачных доспехах, от которых веяло морозом пустоты и запахом озона после грозы. Мои Духи-Воины. Личная гвардия, бесконечно преданная, неподкупная, подчиняющаяся лишь мне и Китежу. Они не дышали, их сердца не бились, но они были здесь. Бесшумные, неотступные, идеальные стражи. Их преданность не знала сомнений, ибо они были продолжением меня — моей ярости, выкованной в сталь, моей боли, обращенной в бдительность. В этом змеином гнезде, этом позолоченном муравейнике интриг, только они были по-настоящему моими.
Я шел, чувствуя, как гнев, разожженный добела встречей с Первожрецом, тлеет в груди черным, едким углем. Каждый нерв был натянут струной, каждый мускул горел от напряжения, которое не находило выхода. Рука снова и снова непроизвольно сжималась в кулак, вспоминая вес эфеса моего меча. Отрубить бы ему голову… О, как сладко было бы увидеть, как это надменное, пропитанное лицемерием лицо катится по мрамору, заливая его алой, живой, а не кадильной краской. Но я сдержался. И в этом сдержанном гневе не было добродетели — была лишь холодная расчетливость. Убийство Первожреца на следующий день после восшествия на престол — даже для меня, для Мстислава, это перебор. Пока что.
Но я поклялся. И мои клятвы — не пустой звук, как проклятия жреца. Его храмы падут. Камень за камнем. Идол за идолом. А что же до того, что он должен возложить корону на мою голову — обойдусь. Старые правила буду ломать — беспощадно. А кому это не понравится — уверен, подвалы Приказа Тайных Дел вместят всех недовольных.
Этот день, черт бы его побрал, вытянул из меня все соки! Присяга, этот фарс всеобщей преданности, от которого тошнило. Потом — Аркадий. А завтра… завтра, в десять утра, меня ждало новое испытание. Совещание Кабинета Министров. Горстка старых, хитрых лис, которые еще вчера с готовностью перерезали бы друг другу глотки за право лично подать мне чашу с ядом. А сегодня они будут сидеть за одним столом, улыбаться и кивать, называя меня «Ваше Императорское Величество».
Кому из них можно верить? На кого опереться? Вопросы бились в висках навязчивой, утомительной дробью. Я был правителем гигантской империи, но в этом мгновении, в этой безмолвной галерее, я чувствовал себя невероятно, оглушительно одиноким. Власть — это не трон и не корона. Власть — это люди. Верные люди. А где, скажите на милость, мне их взять?
Мысли, путаясь и наскакивая друг на друга, неслись в такт шагам. И из этого хаоса проступало одно-единственное имя. Островок хоть какой-то определенности в океане лжи. Разумовский. Начальник Приказа Тайных Дел. Паук в центре невидимой паутины, опутавшей всю империю. Человек, который знает все. Или почти все.
Он был со мной с самого начала, с тех пор, когда я призвал его. Он обеспечивал информацию, подковерные интриги, ликвидацию неугодных. Его преданность… Она была скреплена не только клятвой. Он связал свою душу со мной магией крови — древним ритуалом, который делал его неспособным на предательство. Его жизнь отныне была неразрывно связана с моей. Смерть одного неминуемо вела к гибели другого. Казалось бы, идеальный союзник. Человек, на которого можно положиться без остатка.
Но именно это и останавливало меня. Без остатка — это слишком опасно. Слишком много власти в одних руках. Да, он предан. Но преданность — штука хитрая. Преданный союзник сегодня, он может возомнить себя спасителем империи завтра. Усиливать его позиции сейчас, когда аристократия только что присягнула и смотрит на меня, как стая голодных волков на нового вожака, — безумие. Они учуют слабину. Решат, что я попал в зависимость от своего человека. Начнутся шепотки, интриги, попытки столкнуть нас лбами или переманить его на свою сторону.
Нет. Разумовский — это мой тайный клинок. Он должен оставаться в ножнах. Или выходить лишь по моему молчаливому приказу, чтобы нанести удар в полной темноте. Выносить его на свет, делать официально правой рукой, канцлером… Возможно. Когда-нибудь. Но даже тогда, если я и назначу его, все основные рычаги власти должны оставаться в моих руках. Только в моих. Армия, казна, внешняя политика — все это должно контролироваться лично мной. Разумовский может быть глазами и ушами, даже кинжалом. Но мозг и воля — это я.