Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 3)

Мы слушали жалкую, лживую речь регента. Слышали, как он пытается взять контроль, умаляя роль Разумовского.

А потом прозвучал тот самый вопрос: «Где императрица?»

И Настя, моя храбрая, прекрасная сестра, ответила. Ее голос, звонкий и чистый, прозвучал для всех как гром среди ясного неба. Я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку. Я мягко сжал их в ответ. Наш час пробил.

В тот миг, когда все взоры устремились на трон, я отпустил морок вокруг нас самих, но усилил его вокруг пространства трона, создав тот самый эффект ряби, дрожания воздуха. Это был театр. И мы были его главными режиссерами, сценаристами и актерами.

Я сделал шаг вперед, и магия перенесла меня сквозь расстояние, усадив на холодную поверхность трона. В тот же миг Настя появилась рядом, ее рука легла мне на плечо — твердо, властно, с безоговорочной передачей права.

Я сидел и сквозь призму магии я видел все. Видел бледные, ошеломленные лица. Видел, как у Шуйского на лице застыла маска животного ужаса и ярости. Я слышал слова Насти, громкие и четкие, и чувствовал, как по залу прокатывается волна шока.

А потом… потом был тот самый вопль. «НЕЕЕЕЕТ!» Вопль существа, которое видит, как рушатся все его замки из песка. Я видел, как его рука взметнулась, как сгустился шар белого, яростного пламени. И в тот миг внутри меня все застыло. Не страх. Нет. Холодная, абсолютная ясность Воздушного Орла. Я просчитал траекторию, скорость, мощность. Это был отчаянный, сильный удар. Но для меня, в котором бушевали четыре образа, это было не более чем искрой от костра.

Я не стал уворачиваться. Не стал вставать. Я позволил ему прийти. И когда смертоносный шар был в сантиметре от моей груди, я просто поднял руку. Руку с перстнем — символом моего рода. Я не блокировал удар. Поглотил его. Сила Огненного Волка внутри меня с жадностью впитала в себя эту чужую, дикую ярость, переварила ее и усмирила. Это было так же естественно, как вдохнуть воздух.

И тогда я заговорил. И звук моего голоса был отлит из стали и льда. Я видел, как Шуйский ломается, как рушатся последние остатки его воли. Я отдал приказ Китежу, и появление моих верных духов, этих воплощений древней клятвы, поставило окончательную точку в его судьбе.

Но главный момент был еще впереди. Когда последние отголоски борьбы стихли, я смотрел на море склоненных передо мной голов. На этих гордых, надменных, жадных и трусливых людей. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал… тяжесть. Тяжесть короны, которую я только что надел. Тяжесть ответственности за каждую из этих жизней, за всю эту империю, висящую на волоске над пропастью войны с Навью.

Это была не победа. Лишь начало долгого пути. И глядя в широко раскрытые, полные страха и надежды глаза моей сестры, и чувствуя твердое, безоговорочное доверие в прикосновении руки Веги, я понимал — отступать некуда. Я был дома. Я был на своем месте. И теперь мне предстояло защищать это место не только от внешних врагов, но и от тех, кто притаился в тени, притворяясь друзьями. Путь императора только начинался. И первый его шаг был сделан здесь, в звенящей тишине тронного зала, под взглядами сотен людей, которые еще не знали, обрели они спасителя или приговор…

Дверь в мой кабинет закрылась с тихим, но твердым щелчком, отсекая шумный, полный притворного подобострастия тронного зала. Воздух здесь, теперь уже в моей крепости, был другим — густым, тяжелым, пропахшим дымом от камина, воском свечей и холодной сталью доспехов, сложенных в углу на деревянной козе. Не было здесь духоты от духов, лести и страха, что витала вокруг тех, кто только что склонил головы, целуя рукоять моего меча.

Присяга состоялась. Каждый аристократ, каждый герцог и граф, чьи роды уходили корнями в седую древность, принесли клятву верности. Императору Мстиславу. Звучало странно, даже непривычно для моего собственного уха. Но они это сделали. Не из любви, не из веры в моё право, а из страха. Страх — вот единственная валюта, которую эти змеи в бархате и шелке понимают без перевода. Они видели, что сталь острее их родословных, а воля крепче замковых стен.

Я подошел к камину, протянул ладони к огню. Жар обжигал кожу, но не мог прогнать внутренний холод, ледяную пустоту, что оставалась во мне после всех этих лет борьбы, предательств и крови. Крови, которую я проливал не во имя богов, не по благословению какого-нибудь жреца, а во имя людей. Во имя порядка. Во имя того, чтобы дети не умирали от голода, пока эти самые аристократы пируют в своих замках, вознося хвалы небесным владыкам.

Боги. Презренная надежда убогих, чтобы оправдать свою слабость, и хитрая уловка сильных, чтобы держать слабых в узде. Я ненавидел их. Всей душой, каждым фибром своего существа. Они забрали у меня всё. Мою жизнь, мою надежду, мое право выбора. Они обрушили этот мир в пучину страданий и отвернулись от него. Они не помогли. Они никогда не помогали. Мир держится на стали и воле, а не на молитвах и курении благовоний.

И по самой идиотской, самой затхлой традиции, мою власть, только что признанную сильнейшими мира сего, должен был «освятить» Первожрец. Благословить. Как будто моя сила, добытая в боях и выстраданная в лишениях, нуждалась в одобрении какого-то старца в ризе, всю жизнь просидевшего в своем золотом храме.

Я знал, что он придет. Ждал этого. И готовился.

Шаги за дверью прозвучали слишком мягко, скользяще, не как твердый стук солдатских сапог. Дверь отворилась без стука — еще одно проявление его наглости. В кабинет вошел Первожрец Храма Богов, Верховный Жрец, земное воплощение «воли небес». Аркадий.

Он был высок и сух, как щепка, облаченный в белые, затканные золотом ризы, с тяжелым солнечным диском на котором было изображено дерево — символ Рода — на груди. Его длинные, седые волосы ниспадали на плечи, а лицо, испещренное морщинами, хранило выражение надменного спокойствия и непоколебимой уверенности в своей исключительности. От него тянуло запахом ладана и старого камня, запахом чего-то отжившего, но цепко держащегося за жизнь.

Он не поклонился. Не произнес титула. Его глаза, холодные и пронзительные, как шила, медленно обвели кабинет, с легкой брезгливостью скользнув по доспехам, и остановились на мне.

— Мстислав, — произнес он, и его голос, глухой и властный, резанул слух. Он намеренно опустил титул, подчеркивая, что для него я все еще всего лишь воин, узурпатор, а не император.

Кровь ударила в виски. Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Глубокий вдох. Выдох. Рука сама потянулась к эфесу меча, висевшего на спинке кресла, но я удержал ее. Не сейчас. Еще не сейчас.

— Жрец, — ответил я, вкладывая в титул всю ледяную вежливость, на какую был способен. — Я полагаю, ты пришел осуществить традицию.

Он усмехнулся, тонкие губы изогнулись в презрительной ухмылке.

— Традиция — это то, что скрепляет мир, Мстислав. Без воли богов любая власть — прах и тлен. Она недолговечна и проклята.

— Моя власть скреплена кровью и железом, — отрезал я. — И признана твоими… верными овцами, которые только что принесли мне присягу. Их боги, видимо, не возражали.

— Их боги? — Аркадий поднял седую бровь. — Их⁈ Это твои боги, будущий правитель, если, конечно, ты хочешь править долго. Они даруют законность. А законность требует подношений.

Вот и все. Всего несколько фраз, и он перешел к сути. К золоту.

— Какие подношения тебя интересуют? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Не меня, сын мой, — его тон стал сладким, ядовитым. — Храмы обнищали. Боги ждут благодарности за свою милость и помощь. Треть. Треть от имперской казны ежегодно. Право суда над всеми еретиками и отступниками на землях империи. И земельные наделы — лучшие земли, чтобы слуги богов могли достойно питаться, вознося молитвы за твое здравие и процветание твоего… правления.

Треть казны. Право суда. Лучшие земли. У меня перед глазами поплыли красные пятна. Это был не диалог, это был грабеж. Открытый и наглый. Пока я буду восстанавливать страну из руин, лечить раны после войн, он и его приспешники будут жиреть в своих храмах, прикрываясь «волей небес».

— Ты требуешь многого, жрец, — проговорил я, и мой голос зазвучал низко и опасно. — Моя казна будет тратиться на дороги, на больницы, на хлеб для голодающих, на новое оружие для солдат, защищающих наши границы. А не на золотые купола твоего храма.

— Что есть дороги и хлеб перед ликом вечности? — парировал Аркадий, и его спокойствие начинало выводить меня из себя. — Боги гневаются, Мстислав. Они видят твое… скептическое отношение. Их милость не бесплатна. Без нашего благословения твой трон будет шататься от первого же ветра недовольства. Мы можем освятить власть, а можем объявить ее незаконной. Еретической.

Слово «еретической» он произнес с особенным ударением. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.

— Ты угрожаешь мне⁈ — мой голос сорвался на крик. Я больше не мог сдерживаться.

Я шагнул к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Я был выше его, шире в плечах, и вся моя ярость, все мое презрение к нему и к тому, что он олицетворял, выплеснулось наружу.

— В моем собственном дворце? После того, как лучшие мужи империи склонились передо мной? Ты, который за всю свою жизнь не держал в руках ничего тяжелее своего посоха⁈