Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 19)
Вы спросите, почему я так злюсь? Право на месть свято, и я это понимаю. Нет, меня разозлило, что она все это проделала за моей спиной. Сказала бы мне, и я, быть может, ей бы даже помог, но ведь нет. То есть, мелкая начала плести интриги и сводить личные счеты вместо того, чтобы помогать мне. Глумиться над поверженным, умирающим врагом — в этом нет чести.
Все это я и собирался донести до нее с помощью ремня, потому как истово верил, что это самый надежный способ. Меня так воспитывали, и я не видел в этом ничего плохого. Так что я гнался и чуял, что скоро догоню.
— Стой, зараза, и прими наказание с честью!..
Глава 11
Воздух в Храме Всех Богов был густым, тяжелым, спертым от тысячелетий непрерывного курения ладана. Он вязким одеялом окутывал все вокруг, пропитывая золото мозаик, мрамор колонн и души тех, кто сюда входил.
Этот запах всегда вызывал у меня приступ глухой, животной ярости. От него тянуло ложью. Покорностью. Он пах страхом, возведенным в ранг добродетели.
Моя небольшая свита ступала по отполированному до зеркального блеска полу главного нефа. Я шел впереди. Не в императорских регалиях, а в своем простом, темном, почти что походном мундире. На мне не было ни короны, ни горностаевой мантии. Только сталь меча у бедра — да, я решил не забывать старого друга и на всех церемониях появляться именно с ним. В моих глазах читалась холодная решимость.
За мной, чуть поодаль, двигались Вега и еще трое магов из моей личной охраны — не жрецы, не служители культа, а практики, чья магия была такой же острой и функциональной, как клинок. Сильные, абсолютно преданные — принесшие клятву крови и магии моему роду. Двое были второй ступени, один — первой.
Их имен я не знал, они явились сразу после падения Шуйского. Долго мы не разговаривали — все и так было понятно. В день смерти императора они выполняли какое-то задание, а когда вернулись, все было кончено. Старый император пал, а новая императрица в них не нуждалась. Точней, не так — скорей, их присутствие могло ей навредить. Они сильны, но не всесильны. И они ждали, когда трон обретет своего настоящего правителя. Дождались меня.
И вот теперь они вернулись, готовые возобновить службу, и я их принял. Потому что мы нуждались в преданных людях, а клятва крови говорила сама за себя.
Сейчас они шли открыто, а по краям, в пространстве между колоннами, бесшумно скользили мои Духи-Воины, их полупрозрачные тела искажали свет, словно марево.
Нас было мало. Но мы были концентрацией воли, ее воплощением. Воли, которая не намерена была ничего просить.
— Стой! Безбожник! Не оскверняй ногами священный пол!
Двое служек в белых, расшитых золотом ризах преградили нам путь у огромных бронзовых врат, ведущих в святилище. Их лица, юные и гладкие, были искажены не столько праведным гневом, сколько привычной, застарелой надменностью. Они, эти мальчишки, за века всеобщего поклонения возомнили себя не просто слугами, а едва ли не голосами самих богов.
Я даже не взглянул на них. Легкий, почти незаметный жест пальцем. Один из моих Духов-Воинов материализовался позади них. Мелькнули тени. Послышался глухой стон, хруст ткани, и оба служки, скрученные, с заткнутыми ртами, бессильно повисли в воздухе, удерживаемые незримой силой. Их широко раскрытые, полные ужаса глаза были единственным, что еще выражало какую-то жизнь в их парализованных телах.
Мы молча прошли мимо. Врата перед нами распахнулись сами, будто подчиняясь силе, исходившей от меня.
И вот он, главный зал. Гигантское, уходящее ввысь пространство, где свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, окрашивал все в мистические багрово-синие тона. И, купаясь в этом свете, стояли ряды идолов. Боги древней Руси, высеченные из мрамора, отлитые из золота, инкрустированные самоцветами.
Я шел по центральному проходу, и мой взгляд, тяжелый и брезгливый, скользил по их ликам. Вот он, Перун. Бог-громовержец. Восседал на колеснице, с пучком молний в руке. Лицо — маска яростной, но благородной мощи… Какая ложь! Я прекрасно помнил его истинное лицо — хищное, коварное, жаждущее не справедливости, а кровавых жертв и рабского трепета. А этот идол был лишь красивой упаковкой для древнего зла.
Рядом — Сварог, небесный кузнец. Седая борода, добрые, мудрые глаза, молот в руках. Эдакий добрый дядюшка. Всевышний ремесленник. По факту — тот еще хищник, холодный и расчетливый, кузнец не мира, а оков для человеческого духа.
Велес, Дажьбог, Макошь… Десятки разных фигур, застывших в величественных позах. Все красивые, все величественные. И все — гнилые изнутри.
Они не давали людям сил, а высасывали их. Они не защищали. Требовали защиты в обмен на призрачные обещания. Эта галерея сверхъестественного паразитизма вызывала у меня тошноту.
И в конце зала, перед алтарем, пылающим десятками свечей, нас ожидали две фигуры в ослепительно белых ризах.
Первожрец Аркадий. Он казался еще выше и суше, чем в моем кабинете. Его лицо, испещренное морщинами, было поднято, глаза горели фанатичным огнем. От него исходила почти физическая аура непоколебимой уверенности в своей правоте. Рядом с ним — мать Серафима. Ее худая, аскетичная фигура казалась стержнем, вокруг которого закручивалась вся ненависть храма. Ее пальцы сжимали посох с солнечным диском, костяшки побелели.
За ними, в полумраке, выстроились еще человек двадцать служителей храма. Не служек, а взрослых, сильных мужчин и женщин. Маги. Их магия висела в воздухе плотным, готовым к удару клубком. Они не уступали силой моим сопровождающим.
Воздух в зале загустел до предела, наполнившись невысказанными заклинаниями и смертельной угрозой.
— Ни шагу больше, Мстислав! — голос Аркадия грянул под сводами, многократно усиленный акустикой зала и, возможно, магией. Он звучал так, словно это говорила сама каменная глыба. — Ни шагу по этому благословенному месту, осквернитель! Безбожник! Убирайся прочь! Ты и твоя падшая свита не найдете здесь ничего, кроме гнева небес! Тебе тут не рады!
Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Свечи на алтаре вздрогнули, и пламя их наклонилось в нашу сторону, словно указывая на врага.
Я остановился в десяти шагах от них. Мои люди замолкли, застыли, готовые к бою. Я чувствовал, как за спиной сгущаются тени моих Духов. Тишина стала звенящей, разрываемой лишь треском свечей и тяжелым дыханием жрецов.
Я не стал кричать в ответ. Мой голос прозвучал тише, но он был подобен лязгу стали, перекрывающему любой гром. В нем не было святости. В нем была власть. Земная, жестокая, неоспоримая.
— Мой храм, — начал я, и первое же слово заставило Аркадия вздрогнуть. — Стоит на моей земле. Каждый камень в его стенах добыт в каменоломнях, что принадлежат моей казне. Золото, что покрывает этих идолов, — из моих рудников. Деньги, на которые ты живешь, жируешь и рядишь своих служек в шелка, — из налогов, что платят мои подданные. Мои люди, — я сделал шаг вперед, и жрецы за спиной Аркадия инстинктивно отступили, — приносят тебе подношения, в то время как их дети могли бы есть досыта.
Я сделал еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше пяти метров.
— Ты говоришь о благословенном месте? Это место благословлено лишь моим терпением. Которое на исходе.
Я видел, как гнев искажает лицо Аркадия. Он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном. Он был голосом богов. На его беду, я был тем, кто в богов не верил.
— Не смей… — прошипел он.
— СКЛОНИСЬ! — мой голос сорвался на рык. Тот самый, первобытный рык разъяренного зверя, защищающего свою территорию. Он прокатился по залу, заставив содрогнуться даже моих магов. Витражи задребезжали. — СКЛОНИСЬ, ЧЕРВЬ, ПЕРЕД ИМПЕРАТОРОМ! ПЕРЕД ЕДИНСТВЕННЫМ ХОЗЯИНОМ ЗЕМЛИ РУССКОЙ!!!
Вложив в эти слова всю свою ненависть к ним, к их лжи, ко всей этой прогнившей насквозь системе, я сразу дал понять — мира между нами не будет. Моя воля, моя ярость ударила в Аркадия физической волной.
Он отшатнулся, его величественная поза сломалась. Мать Серафима вскрикнула, подняв посох, и от его навершия брызнул ослепительный свет, создавая перед ними барьер.
Время замерло. Оно сжалось в точку, висящую на острие иглы. В зале не было слышно ни звука. Только два противоборствующих поля — одно, пылающее верой и яростью оскорбленной святыни, и другое — холодное, стальное, отрицающее саму основу этой святыни.
Маги с обеих сторон замерли в боевых стойках, пальцы сжимали жезлы, губы шептали первые слова заклинаний. Духи-Воины обрели четкие очертания, их пустые глазницы были устремлены на жрецов. Пламя свечей застыло, не колеблясь.
Один миг. Одно слово. Одно движение. И священнейшее место Империи превратится в кровавую баню. Чаша весов колебалась, готовая рухнуть в бездну. И в этом звенящем молчании, в предгрозовом затишье, отсчитывались последние секунды до неизбежного.
Тишина, последовавшая за моим ультиматумом, была гуще и тяжелее любого крика. Она была взвесью из праха тысячелетий, страха смертных и холодной ярости тех, кто притворялся богами. Воздух трещал от напряжения, как перегруженная магическим разрядом кристаллическая решетка.
— Или ты подчинишься мне, — произнес я, и мой голос, тихий, почти интимный, тем не менее, был слышен в самом отдаленном уголке гигантского зала, проникая в уши и в мозг, как тонкое шило, — или я разрушу этот храм до основания. Камень за камнем. А после… после я пройдусь огнем и мечом по всей империи. И ничего не останется от ваших алтарей и кумиров.