Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 21)

Я даже не стал использовать меч Тьмы. Я просто взглянул на них. На эти жалкие пародии на хтонические ужасы. Моя воля, закаленная в мирах, где тени были куда реальнее и страшнее, ударила по ним. Щупальца взвыли — тонко, по-змеиному, и рассыпались в прах.

— Уши торчат, Велес, — сказал я доброжелательно, подходя к нему. — Совсем не божественно. Давай-ка поправим. Руки бы отрубил тому, кто это создал.

Мой меч Света снова взметнулся. Два быстрых, точных движения. Два мраморных уха с легким стуком упали на пол. Велес отшатнулся, прикрывая голову руками, и его единственный глаз, полный мудрости, вспыхнул простой, животной болью. Ага, значит, могут чувствовать — танцуем дальше.

Сварог, небесный кузнец, попытался ударить меня своим молотом, кующим судьбы. Он обрушился на меня с силой, способной расколоть целый континент. Я поймал его на лезвие меча Тьмы. И молот… остановился. Не было грохота, не было вспышки. Абсолютная тьма моего клинка просто поглотила удар. Сварог напрягся, пытаясь сдвинуть свое оружие, но оно застыло, словно вкованное в саму реальность.

— Устал, кузнец? — поинтересовался я. — Тяжел стал молот-то? Может, пора на покой? Ваше время, знаете ли, прошло. Люди уже давно плавят сталь получше вашей.

Я оттолкнул его молот, и Сварог, могучий творец, отлетел к своему пьедесталу, с грохотом ударившись о него спиной.

И последняя — Макошь. Богиня судьбы. Она не стала атаковать. Она стояла, и ее пальцы быстро-быстро перебирали нить на своем веретене. Я почувствовал, как невидимые путы опутывают мою душу, пытаются дернуть за ниточки моей судьбы, заставить меня споткнуться, ослабнуть, совершить роковую ошибку.

Я рассмеялся. Истинно, от всей души.

— Судьба? — переспросил я, подходя к ней. — Ты пытаешься плести судьбу для того, кто сам рвал нити времени? Смешно.

Я опустил мечи. Они исчезли в небытии. Я подошел к Макоши вплотную. Она смотрела на меня своими бездонными глазами, и в них впервые появился страх. Не божественный гнев, а простой, человеческий страх женщины перед силой, которую она не может контролировать.

— Как ткачиха, ты дерьмо. Но попец зачетный, — сказал я и, без всякого почтения, шлепнул ее ладонью по той самой части тела, что у простых смертных женщин обычно скрыта под юбками.

Звук получился сочным, гулко разнесшимся по залу. Макошь вскрикнула — не от боли, а от унижения. Ее божественное, невозмутимое спокойствие разлетелось в прах. Она отпрыгнула от меня, прижимая руки к своему… достоинству, ее лицо пылало краской позора.

Я отступил на шаг, окидывая их всех взглядом. Четверо «богов». Один — с обрубком вместо носа. Другой — без ушей. Третий — тяжело дышит, опершись на свой бесполезный молот. Четвертая — унижена и в ярости. Жалкое зрелище.

— Отрыжка Инлингов! — загремел наконец Перун, вытирая с лица мраморную пыль. Его голос больше не гремел — он хрипел от бессильной ярости. — Я вспомнил тебя — выродок, что сумел обмануть время. Давно пора было извести ваш род! Мы были слишком милосердны!

— Милосердны? — я зло рассмеялся. — Вы были трусливы. Ничтожные боги! Жалкие трусы, сидящие в своей Прави и боящиеся высунуть нос в Явь! Вы питаетесь верой, как пиявки, но когда эта вера иссякает, вы становитесь вот этим! — я указал на них, на их изувеченные статуи. — Собранием калек, не способных даже на достойную месть!

Моя ярость, до этого сдерживаемая насмешками, начала вырываться наружу. Распаляясь, я шел на них, и они, эти великие небожители, отступали.

— Зачем вы пришли сюда? Чтобы опозориться? Ваше время вышло, ничтожные твари! Нет у вас более власти на земле Русской! Я не просто ваш враг! Я — ваш конец!

Я поднял руки. Мечи Света и Тьмы снова материализовались в них, но теперь они были не просто клинками. Они стали орудиями апокалипсиса. Свет пылал так, что плавился мрамор пола. Тьма впитывала в себя сам воздух, создавая вакуум, в котором гасли свечи и затихали звуки.

— Я уничтожу вас всех! — закричал я, и в моем голосе уже не было ничего человеческого. Это был рев самой Земли, требующей назад свою силу, свою душу, украденную этими паразитами.

Я ринулся в атаку. Теперь уже не для унижений. Для уничтожения. Я не сражался с ними, как с воинами. Я крушил идолов. Удар — и от Перуна остался лишь торс, валяющийся в пыли. Еще удар — Велес рассыпался на куски темного камня, испустив предсмертный, полный обиды вздох. Молот Сварога был рассечен надвое, а сам он обратился в груду раскаленного шлака. Макошь попыталась защититься, сплетая из своих нитей щит, но мой меч Тьмы поглотил и нити, и ее саму, не оставив ничего, кроме горстки пепла.

Я стоял, тяжело дыша, среди обломков. Вся мнимая святость Храма была уничтожена. Статуи — обращены в пыль. Жрецы, включая Аркадия и Серафиму, лежали ниц, некоторые без сознания, некоторые в слезах. Ведь их вера, их мир был разрушен на их глазах.

Я подошел к алтарю, где еще теплилось пламя свечей. Я взглянул на него, и пламя погасло.

— Слушайте, твари, где бы вы ни прятались, — проговорил я, обращаясь к пустоте, но зная, что меня слышат. — Это были лишь цветочки. Я обещаю вам — я приду в вашу обитель. В саму Правь. И когда я приду… Я не буду крушить статуи. Я буду крушить вас. Лично. И не останется от вас более ничего. Ни имени, ни памяти. Только пустота.

И тогда, откуда-то из самых основ мироздания, из самой ткани реальности, донесся ответ. Собранный, многоголосый, полный ненависти, но и… страха. Последнее слово, которое они могли мне бросить.

— МЫ… ЛИШАЕМ ТЕБЯ БЛАГОСЛОВЕНИЯ!

И храм, лишенный их силы, их присутствия, дрогнул. Своды затрещали. С колонн посыпалась штукатурка. Начиналось обрушение.

Грохот был оглушительным. Он рвал барабанные перепонки, глушил мысли, превращал мир в хаос падающих каменных глыб, клубов известковой пыли и летящих осколков витражного стекла. Свод Храма Всех Богов, лишенный божественной поддержки, которая веками скрепляла его камень, не просто рухнул. Он сложился, как карточный домик, подминая под себя тысячелетнюю историю, веру, надежды и страхи.

Мы выскочили на площадь за мгновение до того, как главный купол, с ужасающим, медленным скрежетом, погрузился в недра здания, увлекая за собой все, что было под ним.

Мои маги, бледные, с расширенными от адреналина и ужаса зрачками, откашливали пыль. Вега стояла рядом, ее рука сжимала мое предплечье — не для поддержки, а как подтверждение реальности происходящего. Ее лицо было серьезным, но в глазах я читал не страх, а мрачное удовлетворение. Она, как и я, видела в этом не трагедию, а хирургическое вмешательство. Вырезание раковой опухоли.

Я обернулся. На том месте, где секунду назад высился величайший храм Империи, зияла груда дымящихся обломков. Пыль медленно оседала, открывая жутковатую панораму разрушения. Ни криков, ни стонов. Те, кто остался внутри — Аркадий, Серафима, их приспешники — нашли себе могилу в руинах собственной веры. Мне было плевать. Они сделали свой выбор. Они предпочли умереть, чем жить в новом мире.

— Развалинами храма… удовлетворен, — проговорил я хрипло, смахивая с лица мраморную крошку, смешанную с потом.

Голос мой звучал глухо в наступившей вдруг звенящей тишине. На площади, за оцеплением моих гвардейцев, уже собиралась толпа. Они смотрели на руины с лицами, на которых читался ужас, смятение и какое-то странное, почти кощунственное любопытство.

И тут я вспомнил. Запись. Тонкий магический кристалл, висевший у меня на груди, активированный в самом начале конфронтации. Он запечатлел все. Мое превращение. Их жалкое «явление». Мое унижение богов. Их бессилие. И финальное разрушение.

Я вынул кристалл. Он был теплым на ощупь, и в его глубине переливались отсветы недавней битвы.

— Вега, — повернулся я к ней. — Нужно скопировать. И транслировать. Везде. По всем каналам связи. По всем магическим экранам в городах. В деревнях — через глашатаев, с показом проецируемых образов. Я хочу, чтобы это видели все. От князя до последнего крестьянина.

Она кивнула, без лишних слов взяв кристалл. Ее пальцы обхватили его, и он на мгновение вспыхнул ярче, рассылая десятки идентичных копий в руки ожидавших магов. Они тут же растворились в воздухе, чтобы доставить записи по назначению

— В центр! — скомандовал я, направляясь к своей машине. — Сейчас же.

Центр Имперских Коммуникаций был сердцем информационной сети государства. Многоэтажное здание, напичканное магическими артефактами, резонаторами, кристаллическими ретрансляторами. Здесь сидели операторы, голографисты, инженеры, чья работа заключалась в том, чтобы связывать гигантскую империю в единое целое.

Когда я вошел в главный зал, там царила предгрозовая тишина. Все уже знали. Запись уже облетела здание. Техники с бледными лицами смотрели на меня, как на пришельца из иного мира. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Готовьте эфир, — бросил я, не останавливаясь. — Общеимперский. Приоритет первый. Сейчас.

Меня проводили в круглую, затемненную студию. В центре стоял единственный стул, а вокруг — камеры, фиксирующие изображение, и резонаторы, транслирующие голос и образ напрямую в миллионы приемников по всей стране. Я сел. Не поправил мундир, не пригладил волосы. Я был в пыли и саже, с исцарапанными руками и горящими глазами. Таким меня и должны были увидеть. Шла запись моего боя с богами.