Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 4 (страница 17)
При слове «семьи» в глазах Льва мелькнула искра. Но он снова отвел взгляд в стену.
— Не знаю.
Он лгал. Он лгал с непрошибаемой наглостью, даже находясь на дне ада, который сам же и помогал создавать. Что могло заставлять его молчать? Что было страшнее смерти и позора?
И тогда во мне что-то сорвалось. Терпение, выдержка, вся та холодная расчетливость, что позволяла мне держаться все эти недели. Я устал от лжи. Устал от этих пауков, плетущих свои сети даже перед лицом неминуемой гибели.
— Хорошо, — сказал я, и мой голос зазвучал странно, обретая новые, низкие, почти змеиные обертоны. — Вы не хотите говорить? Тогда я возьму правду сам. Я залезу к вам в голову и вырву ее оттуда. Вы думаете, это невозможно? Вы думаете, магия нашего мира ограничена вашими знаниями о нем? Что ж, полагаю, что смогу всех вас удивить…
И сделал шаг назад. Я чувствовал, как энергия, дремавшая в глубине моего существа, просыпается. Древняя, ведущая свое начало от рождения мира. Та самая, что когда-то, в другой жизни, позволила мне выжить.
— Вы боитесь боли? — прошипел я, и мой голос стал шипящим, множественным. — Вы боитесь смерти? Вы еще не знаете, что такое настоящий страх.
И я отпустил контроль.
Мое тело затрепетало, изменилось. Кости с хрустом смещались, кожа покрывалась прохладной, переливающейся чешуей. Я ронял свою человеческую оболочку, как змея сбрасывает кожу. Я вытягивался, становился выше, гибче. Перед ними возникло нечто, чего не видел этот мир веками. Водяной змей. Существо из древних легенд и кошмаров. Моя истинная форма, хоть и неполная, проекция того, кем я был когда-то. Длинное, гибкое тело, покрытое бирюзовой чешуей, мерцающей, как глубокая вода. Голова без видимых глаз, с раздвоенным языком, полыхающим холодным пламенем. Я был существом из иного измерения, воплощением магии, забытой современным миром.
В камере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Василия. Даже Разумовский, всегда невозмутимый, отшатнулся к стене, его глаза расширились от шока и первобытного ужаса. Лев Шуйский смотрел на меня, и его маска хладнокровия, наконец, треснула. В его глазах читалось полное, абсолютное недоумение и животный страх перед неизвестным. Они поверили. Они поняли, что стоят перед чем-то, что превосходит все их представления о возможном.
— Теперь, — зазвучал мой голос, теперь уже явно исходящий не из человеческого горла, а из самой субстанции воздуха, вибрируя в костях, — последний шанс. Имя. Или я возьму его из ваших мыслей, и вы умрете, узнав, что такое истинное мучение.
Василий забился в истерике.
— Я скажу! Я все скажу! Это был… А-А-А-А-А-А-А-А-АРХ!..
Его слова превратились в вопль. Но не от боли. Словно изнутри, из самой глубины его существа, вырвалось черное, беззвучное пламя. Оно не издавало звука, не выделяло дыма. Оно просто было. Холодное, абсолютно черное сияние, которое на мгновение окутало его тело. И за долю секунды от Василия Шуйского не осталось ничего. Ни пепла, ни костей. Только легкий, едкий запах озона и расплавленной плоти.
Я инстинктивно повернул свою змеиную голову к Льву. Его глаза, полные того же ужаса, что и у брата, смотрели на меня. Его губы уже раскрывались, чтобы выдохнуть то же имя. И из его горла, вместе с предсмертным хрипом, вырвалось одно-единственное слово:
— ХОЗЯИ-И-И-ИН…!
И черное пламя поглотило и его. Бесшумно. Мгновенно. Без остатка.
Я стоял в центре камеры, снова приняв человеческий облик, дрожа от ярости и шока. Пустые стулья. Пятна крови на полу. И это слово. Это проклятое слово, висящее в воздухе.
С*КА!!! Опять он, тварь!!!
Глава 10
Ярость, которую я сдерживал все эти недели, все эти годы, вырвалась наружу. Она была слепой, всесокрушающей. Я не видел ничего, кроме красного тумана. Я зарычал, и этот звук был подобен раскату грома. Волна чистой, неконтролируемой энергии вырвалась из меня и ударила в стены камеры. Каменные блоки затрещали, поползли трещины. Потолок осыпался градом пыли и мелких осколков.
Я увидел Разумовского, прижавшегося к стене, его лицо было искажено гримасой ужаса. Моя ярость, моя магия, не направленная ни на что, била по нему, грозя раздавить, испепелить. Он оказался просто ближайшей мишенью.
Но в последний миг я сумел обуздать бушующую внутри бурю. С силой вжал пальцы в свои виски, заставляя себя дышать. Волна отступила, оставив после себя гулкую тишину и разруху в камере.
Я стоял, тяжело дыша, глядя на пустые стулья. Шуйские сдохли — туда им и дорога…
— С Шуйскими покончено. Всех причастных под суд — и казнь. Что до остальных — герб изломать, звания аристократа лишить, сослать на восточные рубежи. Пусть кровью искупают вину. И вообще, пройдитесь по всем — казнокрадства и разбоя я не потерплю. Время заигрываний прошло. Беспредела в империи я не допущу.
Отдав приказ Разумовскому, я покинул Приказ Тайных Дел и поехал на машине во дворец. Меня ждал доклад нашего Министерства иностранных дел о ситуации в мире. Хотелось уже конкретно понять, с кем мы дружим, а с кем на ножах…
Воздух в машине был густым и неподвижным, пахшим дорогой кожей, полировкой и слабым, едва уловимым ароматом моей собственной ярости, что все еще выжигала нутро. Я смотрел в тонированное стекло, но видел не проплывающие улицы столицы, а два пустых стула в подвале Приказа и черное, беззвучное пламя, пожирающее моих врагов, прежде чем они успели назвать имя настоящего врага.
«Хозяин».
Слово отдавалось в висках тупой, навязчивой болью. Тварь, что устроила нападение на особняк Темирязьевых. Которая натравила на меня банду и хотела подчинить меня себе. Из всех примет — знак перевернутой птичьей лапы на руке. Тот, кто повелевает мертвыми в мире живых, и мой личный враг, что подобно морской твари следит за поверхностью, сам оставаясь в глубине. Шуйские были лишь его щупальцами. Щупальцами, которые я отрубил. Но голова спрута оставалась где-то в тени, и ее нужно было найти, пока она не вонзила в меня новые.
Но сейчас нужно было переключиться. Одна битва выиграна, но война — за выживание Империи — только начиналась. И следующее сражение предстояло провести не в подвалах, а на карте мира.
Машина плавно замерла у парадного подъезда дворца. Я вышел, и мои шаги по мрамору были быстрыми и твердыми. Стража приветственно щелкала каблуками. Придворные, столпившиеся в вестибюле, замирали в почтительных поклонах, но я проходил мимо, не замечая их. У меня не было времени на церемонии.
Мой кабинет встретил меня знакомым строгим порядком. На огромном столе уже лежала свежая папка с гербом Министерства иностранных дел. Рядом с ней, у окна, стоял князь Георгий Владимирович Оболенский. Он выглядел безупречно, впрочем, как и всегда: темный, идеально сидящий сюртук, седая бородка, завитая щипцами, поза, выражающая спокойную уверенность. Но в его глазах, обычно холодных и надменных, я уловил тень тревоги.
— Ваше Величество, — он склонил голову. — Благодарю, что нашли время.
— Время — роскошь, которой у нас нет, князь, — отрезал я, подходя к столу и опускаясь в кресло. — Докладывайте. Что творится за нашими пределами? Кто наши друзья? А главное — кто наши враги?
Оболенский кивнул, приняв обозначенный мной деловой тон. Он развернул большую карту мира, натянутую на деревянный подрамник. Континенты, моря, границы империй — все было вычерчено тонкими линиями и подкрашено акварелью. Наша Империя лежала в центре, огромная, как спящий медведь, но с ощетинившимися границами.
— Начнем с соседей, Ваше Величество, — начал он, указывая тонким, ухоженным пальцем на запад. — Королевство Альбания. Формально — наш союзник. Священный союз был заключен сто лет назад против общего врага — Османского Халифата. Фактически… — он слегка поморщился, — союз одряхлел. Альбанцы видят нашу внутреннюю смуту и занимают выжидательную позицию. Их король, Людовик XVI, стар и болен. Реальная власть у военной партии, которая мечтает о реванше за прошлые поражения и смотрит на наши приморские провинции с большим интересом. Они усиливают флот в приграничных водах. Друг? Скорее, нейтрал, который при первом же нашем ослаблении превратится в падальщика.
Я кивнул. Ожидаемо. Сильные мира сего всегда кружатся вокруг ослабевшего гиганта.
— Что им нужно?
— Гарантии. Или демонстрация силы. Они хотят видеть, что новый Император так же тверд, как и прежние. Пока они сомневаются. Следят за чистками. Их посол постоянно намекает на желательность моего визита в их столицу для «укрепления уз дружбы».
— Пусть потомятся, — буркнул я. — Продолжайте.
Палец Оболенского переместился на юг.
— Османский Халифат. Вот наш исторический и непримиримый враг. Пока мы разбирались с Шуйскими, их султан, Селим Грозный, не терял времени даром. Наши разведданные единодушны: по всей границе, от Черного моря до пустынь Арамеи, идут интенсивные приготовления. Строятся склады, ремонтируются дороги, стягиваются регулярные янычарские корпуса и иррегулярные конные орды. Их проповедники в мечетях уже называют вас «безбожным узурпатором» и призывают к джихаду. Война, Ваше Величество, не просто вероятна. Она неизбежна. Вопрос лишь в том, когда они решат нанести удар.
Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Старый, знакомый противник. Жестокий, фанатичный, но предсказуемый.