Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 3 (страница 30)

А вокруг кипела жизнь, от которой я чувствовал себя отстраненным, как от картины за стеклом.

В западном крыле, в бывшей приемной, где теперь пахло пылью веков и озоном, работали Вега и Китеж. Они пытались совершить невозможное — вернуть Веге память. Я иногда заглядывал туда, стоял в дверях, наблюдая. Картина была сюрреалистичной. Вега сидела в центре начерченного на полу мелом защитного круга, ее лицо было искажено гримасой концентрации и боли. Китеж, его исполинская призрачная фигура, парил над ней, его руки двигались, выписывая в воздухе сложные руны из сияющей энергии. Он знал толк в древних блокировках, печатях и заклятьях усыпления разума — ведь в его время такие вещи были обыденностью.

— Глубже, — гремел его голос, звучавший как отдаленный звук надвигающейся грозы. — Это не дверь, это завал. Не пытайся ее открыть — разбирай по камушку. Ищи свое имя. Ищи запах дыма от первого костра, что ты разожгла.

От их работы веяло чем-то первобытным и опасным. Воздух в зале вибрировал, свечи на стенах гасли и зажигались сами собой. Я видел, как по лицу Веги текут слезы, хотя она сама, казалось, этого не замечала. Они копались в самых потаенных уголках ее сознания, и это было больно. Я не мешал. Эта битва была ее собственной.

В это же время в уютной маленькой гостиной на втором этаже проходили другие, куда более мирные, но не менее важные «уроки». Там Лишка занималась с Антипом. Рыжая непоседа и древний домовой, слепленный из пыли и тепла домашнего очага, казались странной парой, но их союз был поразительно эффективен. Дар Лишки — чувствовать магию, эмоции, ложь — был диким, необузданным. Он вспыхивал, как молния, и так же быстро гас, пугая ее саму.

Антип же, тысячелетиями считывавший настроения всех живых существ, переступавших порог нашего дома, стал ее идеальным наставником. Он учил ее не подавлять дар, а приручать его. Я как-то застал их за занятием. Лишка с закрытыми глазами сжимала в руке старый перстень.

— Ну? — скрипуче спрашивал Антип. — Что он тебе шепчет?

— Он… холодный, — выдохнула Лишка. — И ему грустно. Он ждал кого-то. Долго ждал. И не дождался.

Это был перстень моей прабабки, которая до последнего дня ждала с войны своего мужа, так и не вернувшегося. Лишка, не зная истории, уловила самое ее нутро. Антип довольно хмыкал, и его мохнатая борода колыхалась. Он учил ее различать оттенки чувств, отделять страх от гнева, любовь от жалости. Ее дар креп на глазах, и в то же время сама она становилась спокойнее, увереннее. В этих стенах она обретала не только крышу над головой, но и почву под ногами.

Но даже видя всю эту кипучую деятельность, я не мог унять тревогу. Все были при деле, все двигались вперед. Кроме меня. Мое дело — действие, решительный бросок — уперлось в каменную стену ожидания. Каждый вечер я выходил на постамент, где стояли Велигор и Ратибор, и молча смотрел на них, пытаясь силой воли вырвать из их безмолвных фигур хоть крупицу информации. Но они были лишь приемниками, пустыми сосудами, ждущими возвращения своих собратьев.

К концу седьмого дня мое терпение лопнуло. Оно не просто закончилось — оно взорвалось, как перегретый паровой котел. Я сидел в кабинете, глядя на пламя в камине, и понял, что больше не могу. Ожидание стало хуже бездействия. Оно разъедало меня изнутри. Мысли о Насте, о том, что она могла быть больна, напугана, что над ней могли издеваться… они становились невыносимыми.

— Хватит, — прошептал я, вставая. — Сегодня ночью. Я возьму Китежа и еще двоих. Мы найдем Разумовского, потащим его сюда, даже если придется пройти по трупам. Лучше грубая сила и риск, чем эта пытка неизвестностью.

Это было безумием. Это могло разрушить все наши планы, нас могли обнаружить, я мог погубить всех. Но бездействие грозило гибелью души. Я уже направлялся к двери, чтобы отдать Китежу новый, отчаянный приказ, как вдруг воздух в кабинете заколебался.

Не так, как при появлении Китежа — мощно и неотвратимо. Это было легкое, едва уловимое движение, похожее на струйку холодного ветра, ворвавшуюся в душную комнату. Я замер, повернувшись.

В центре комнаты, словно из ниоткуда, возникли две полупрозрачные фигуры. Велигор и Ратибор. Они вернулись. Их алые глаза горели не просто готовностью, а усталой, но твердой уверенностью. Они несли в себе ответ.

Я медленно подошел к ним, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

— Ну? — это было все, что я смог выжать из себя.

Велигор, всегда немногословный, сделал шаг вперед. Его призрачная рука указала на развернутую на столе карту города.

— Он — человек привычки, господин. Но привычки хитрого. Он никогда не спит две ночи подряд в одном месте. У него три основные точки: особняк в Старом Городе — там он проводит время с семьей, казармы Приказа и тайная квартира в университетском квартале. Но есть четвертое место. То, о котором не знает почти никто.

Его палец ткнул в точку на окраине города, рядом с заброшенными портовыми доками.

— Старая обсерватория. Он бывает там раз в неделю. В ночь с четверга на пятницу. Приезжает один, без охраны. Проводит там несколько часов. Сегодня как раз четверг.

Я смотрел на карту, на эту крошечную, ничем не примечательную точку. Сердце заколотилось с новой силой, но теперь это был не страх, а предвкушение охоты.

— Почему там? Почему один?

На этот раз ответил Ратибор, его голос был тише, с легким, шипящим оттенком:

— Он… коллекционирует. Не только книги. Он наблюдает. За звездами. И не только. В обсерватории есть комната. В ней… артефакты. Древние. От них пахнет старыми богами и мертвой магией. Он их изучает. Это его слабость. Его тайная страсть.

Велигор кивнул, продолжив:

— Охраны по периметру нет. Только технические средства. Чары… есть. Но старые, сложные. Не боевые. Скорее… маскирующие и предупредительные. Он ценит уединение. И кажется, к чему-то готовится.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжелый камень тревоги наконец-то сдвинулся с места, сменившись холодной, острой целеустремленностью. Старая обсерватория. Ночью. В одиночестве. Это было лучше, чем я мог надеяться. Это была не случайность. Это была закономерность, которую выследили и подтвердили.

— Хорошо, — сказал я, и в моем голосе вновь зазвучала власть и уверенность. — Значит, сегодня ночью мы наносим визит вежливости князю Разумовскому. Пора нам познакомиться.

План, который созревал в моей голове все эти дни, наконец обрел четкие очертания. Грубая сила откладывалась. Наступало время точечного хирургического удара. Игры. Опасной, смертельной игры, в которой ставкой была жизнь моей сестры. Но теперь, имея на руках нужные карты, я был готов сделать свою первую ставку. Ожидание закончилось. Пришло время действовать.

Решение созрело во мне, кристаллизовавшись из тревоги и нетерпения в твердый, неоспоримый алмаз воли.

— Я пойду с тобой, — сказал я, глядя на безмолвную фигуру Китежа, застывшую у карты. — Мы вдвоем. Возьмем его быстро и чисто. Без свидетелей.

Воздух в кабинете сгустился. Китеж не шелохнулся, но его призрачная мощь, обычно сконцентрированная и подконтрольная, вдруг стала осязаемой, как давление перед грозой. Его алые глаза, горящие в полумраке, уставились на меня с непривычной, почти отцовской суровостью.

— Нет, княже, — его голос прозвучал негромко, но с той неоспоримой весомостью, что сносит любые возражения. — Ты не пойдешь.

Я почувствовал, как во мне вспыхивает знакомый огонь неповиновения. Я был главой рода. Моя воля — закон.

— Я не могу сидеть здесь, сложа руки, пока…

— Ты не будешь сидеть сложа руки, — перебил он, сделав шаг вперед. Его исполинская тень накрыла меня. — Ты… Вы будете делать то, что подобает вашему статусу. Вы — Мстислав Инлинг. Прямой потомок Инлинга Волка. По праву крови, пока узурпатор держит в застенках законную императрицу, вы — император. А императоры не ползают по темным переулкам, чтобы похищать своих же подданных, какими бы высокопоставленными они ни были.

Его слова падали, как удары молота по наковальне, выковывая во мне новое понимание. Он был прав. Не как воин, а как стратег и воевода, видевший на своем веку десятки правителей.

— Если вы появитесь там, Ваше Величество, это будет расцениваться не как похищение, а нападение, — продолжал он, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Вы примените силу. И даже если вы победите, вы унизите его. А униженный человек — ненадежный союзник. Он либо будет мстить, либо согласится из страха. Нам нужен не запуганный пес, а… волк в нашей стае. Пусть и старый, и с причудами.

Я молчал, чувствуя, как моя ярость уступает место холодному, безжалостному расчету. Он говорил на языке власти, которой мне так не хватало. Я был воином, привыкшим решать проблемы клинком. Китеж же был политиком и полководцем.

— Вы должны быть здесь, — его рука, тяжелая и невесомая одновременно, описала круг, очерчивая стены поместья. — В своем логове. На своем троне. Когда мы приведем его сюда, он должен увидеть не очередного заговорщика, дрожащего от страха. Он должен увидеть Власть. Древнюю, как эти стены. Неоспоримую, как смена времен года. Он должен понять, что имеет дело не с просителем, а с тем, кто имеет право требовать, приказывать. Только тогда у нас будет шанс не сломать его, а перетянуть на свою сторону. А если не согласится — убить. За неповиновение правящему роду, одно наказание — смерть.