Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 40)
– Ну знаете, Дмитрий Тимофеевич, ваше хамство ни в какие ворота не пролезет!
Язов довольно кивнул:
– Да уж, у меня хамство знатное. Не то, что у тебя.
– А-а-ыть! – Эдуард Амвросиевич задохнулся. Схватил графин, начал наливать воду в гранёный стакан. Руки дрожали. Вмешался Яковлев, мягко сказал:
– Дмитрий Тимофеевич, ты и вправду того… Переборщил. А монголы и китайцы действительно волнуются.
– Да по фиг, пусть волнуются. У девок всегда так, боятся без целки остаться, хы-хы!
Тут не выдержал Крючков, завизжал:
– Прекратите, товарищ генерал армии! Здесь вам не казарма!
– Точно, не казарма, – вздохнул Язов. – А жаль. Попадитесь вы мне в армии – я бы вас всех научил Родину любить. Валенком по хребту.
Растерянный Яковлев, постный Крючков, багровый Шеварднадзе со стаканом в трясущейся руке умоляюще смотрели на Горбачёва. Михаил Сергеевич достал из кармана вышитый супругой платочек, промокнул красное пятно на лысой голове. Заговорил:
– Так сказать, вот что решим. Тогда когда партия сражается за повышение международного авторитета СССР, надо быть осторожнее, товарищ Язов. Есть такая мысль, что будем договариваться с китайцами и сокращать военное присутствие на Востоке. Ни они против нас не собираются, ни мы против них, в конце концов, соседи, и давайте из-за этого отношения, в конце концов.
Все молча переглянулись. Понять словесную конструкцию генсека оказалось не под силу, инициативу взял на себя Яковлев:
– И поэтому, Дмитрий Тимофеевич, необходимо предельно уменьшить активность армии на китайской границе. Будем с соседями по-хорошему договариваться. Никаких опрометчивых действий без одобрения Политбюро не предпринимать. Я правильно вас понял, Михаил Сергеевич?
Горбачев покрутил в воздухе рукой, кивнул:
– Всё верно, так сказать. Мы сейчас тем более что должны быть едины, идти с ещё большим забралом! Особенно учитывая мартовские выборы на Съезд народных депутатов и попытки некоторых товарищей противопоставить себя партии.
Все поняли – на Ельцина намекает, который выдвинул свою кандидатуру по Московскому округу. Глубоко заноза в сердце засела у Михаила Сергеевича. Ох, глубоко!
Язов обозлился, сплюнул под ноги. Встал, пошёл вон, не прощаясь. Уже выходя из кабинета, пробурчал негромко, но все расслышали:
– А чего – «некоторые товарищи»? Победит Борька на выборах, как пить дать.
Оставшиеся испуганно поглядели на враз помрачневшего Горбачёва. Начали наперебой успокаивать: мол, ерунда это, никто за Ельцина голосовать не будет!
Михаил Сергеевич смотрел на странно заострившиеся, посеревшие лица соратников и тоскливо думал: «Сейчас задницу лижут, а чуть ослабею – съедят. Сожрут меня с потрохами, крысы».
Все последние дни Марат ходил, как блаженный – не слышал товарищей и командиров, переспрашивал по нескольку раз. Улыбался не к месту. Викулов, только что вернувшийся из свадебного отпуска, тоже пребывал в счастливой прострации, из-за чего план ремонтных работ его взвода трещал по всем швам. Серёга терял чертежи, забывал выключать паяльник, едва не устроив пожар.
Подполковник Морозов, щеголявший новыми погонами, глядя на эту парочку, плевался:
– Вот наказание, а! Не лейтенанты, а день открытых дверей в дурдоме. То за Наполеона воюют, то под юродивых косят.
На совещании друзья сели за последним столом, рядом с Димкой Быкадоровым из бронетанкового батальона. Викулов вытащил тетрадку, начал кропать письмо любимой жене Танечке. Грыз ручку, мечтательно закатывал глаза, каждые полминуты снимал и протирал очки.
Пока начальник базы нудно подводил итоги учений, бубня по бумажке цифры и номера подразделений, Быкадоров вполголоса травил очередную байку, на этот раз из училищной жизни:
– У нас на потоке, в соседней роте, «крысу» поймали. Прикинь, Марат: у своих же однокурсников из тумбочек тырил ерунду всякую: магнитофонные кассеты, перочинные ножи. Даже мелочь из карманов!
Тагиров осуждающе покачал головой, заметил:
– Вот скотина! Пришибли его?
Для «крыс», ворующих последнее у товарищей, что в армии, что в тюрьме судьба простая: «тёмная», презрение и ежедневные унижения до конца срока (службы или заключения – без разницы). Часто бывает – «крыса» не выдерживает, вешается. Нет более позорного преступления, даже стукачам меньше достаётся.
– Да хотели с балкона скинуть, но офицеры вмешались, отбили. А у этого гада отец оказался крутой, полковник из штаба округа. Их ротный папаше позвонил, говорит: так, мол, и так, загваздался ваш сынок по полной, лучше пусть сам рапорт пишет и добровольно валит из училища, а то до выпуска не доживёт. Полковник примчался, с начальством договорился как-то. И переводят к нам этого кадра в роту. Нас командир предупредил: никаких синяков. Если признают воришку пострадавшим, то вообще никогда из училища убрать не смогут, дотянет до диплома. Делайте, мол, что хотите – презирайте, бойкот объявляйте. Но бить нельзя.
– И что же вы, терпели этого хмыря до выпуска? – сочувственно спросил Тагиров.
– Хрен там! – торжествующе сообщил Дима. – Он приходит, здоровается – все, конечно, ноль внимания, будто нет его. В столовую пошли – вытолкали его из строя, ни слова не говоря. Рота марширует, а сзади это чмо бредёт, в пяти метрах. Ужинать расселись – ему отдельный стол, без соседей. А самое весёлое после отбоя началось. Он на свою койку лёг – мы её молча подняли и вынесли в туалет. И так каждую ночь относили. Мол, дерьмо – к дерьму. Он быстро скис, на третий день сам рапорт написал, ушёл из училища.
– Молодцы! Славная история, – похвалил Тагиров, – справедливость должна быть в жизни.
– Если бы оно так, – вздохнул Быкадоров, – через год этот петух в другое военно-инженерное училище поступил, на первый курс. Папашка всё ему организовал. Так что закончил, хоть и позже нас. Где-то сейчас ходит, позорит офицерские погоны. Кто-то из наших ребят слышал, что он уже лейтенантом жену у сослуживца увёл. «Крыса» – она по жизни и есть «крыса».
Марат внезапно помрачнел, никак не стал комментировать последние слова.
Начальник базы наконец закончил нудный доклад. Сообщил:
– Вообще-то, товарищи офицеры, мы ждём командующего армией и его заместителя по вооружению, они сейчас в соседней части, итоги учений подводят с точки зрения высшего командования. Должны быть минут через пятнадцать. Пока вот Николая Александровича послушаем.
Сундуков на этот раз был удивительно краток:
– Об одном вам скажу, товарищи: надо укреплять советско-монгольскую дружбу. Так сказать, интернациональную, социалистическую связку наших народов. Поэтому мы пригласили на экскурсию в гарнизон делегацию партийно-хозяйственного актива Чойренского, так сказать, аймака. Покажем им, как мы живём.
– Ага, интересно им очень, как мы живём, – пробормотал Дмитрий, – им только магазины наши нужны, у самих-то шаром покати.
Сундуков услышал, нахмурился:
– Это кто там повякивает? Уж не капитан ли наш Быкадоров? Встать! От так от, поглядите на него. В ротной ленинской комнате его солдаты подписку журнала «Советский экран» испоганили. Вырвали все фотографии комсомолок, снимавшихся в фильме «Интердевочка». Что они с ними делают, интересно? Хватит ржать, товарищи офицеры! Вот вы, капитан, и будете участвовать во встрече с монгольскими товарищами. Проявите, так сказать, наглядную гостеприимность. Так, от других батальонов пойдут…
Сундуков назвал ещё несколько фамилий, в том числе Тагирова, Воробья и Викулова. Под конец выступления хитро подмигнул и улыбнулся:
– И, наконец, сюрприз, товарищи офицеры! К нам едет… Кто там сказал – «ревизор»? Какой ревизор, откуда такая информация? Хватит веселиться. Едет самый славный сын славного монгольского народа, славный космонавт…
Дундук поднёс к глазам бумажку, прочёл, спотыкаясь:
– Жуг! Дэрдэ! Мидийн!! Ёшкин кот… Гуррагча. Монгольский первый космонавт, друг Гагарина.
Никто из ошарашенных офицеров не успел узнать новые подробности из истории мировой космонавтики – в зал ворвались два генерала, Полковников и его заместитель.
– Товарищи офицеры!!! Товарищ командующий армией, офицерский состав армейской ремонтно-восстановительной базы…
– Всё, всё, товарищи офицеры, садитесь. – Полковников пожал руку начальнику базы, занял место в президиуме. – Ваш непосредственный начальник, заместитель командующего армией по вооружению, кратко доложит итоги учений.
Полковникову с утра испортили настроение. Звонили из Москвы, отругали за «перегибы», потребовали вести себя осторожно и внимательно, чтобы не раздражать южного соседа. Намекнули, что указание – с самого верха. Эти же самые люди ещё вчера хвалили командарма за успешно проведённые учения и реальное укрепление боеготовности. Их не поймёшь, столичных, по семь пятниц на неделе.
Заместитель по вооружению действительно был краток – напомнил, как обстояли дела с подъемом по тревоге и выводом техники в запасной район, проанализировал работу сборного пункта повреждённых машин и вооружения. В заключение сказал:
– К сожалению, без чрезвычайных происшествий не обошлось. Потерпел аварию автомобиль ЗИЛ, требуется серьезный ремонт. Государству нанесен большой ущерб, товарищи. Как я понимаю, наказание за это должен нести секретарь комитета комсомола батальона РАВ лейтенант Тагиров. Он здесь?
Марат вскочил, растерянно теребя шапку. Думал, похвалят, а тут такое…