Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 39)
– Нет. Я не отпущу. Любимая моя, желанная, маленькая моя…
Уже устали, распухли рты от поцелуев. Жалобно скрипящая пружинами, узкая солдатская койка не оправдала надежд; и он повёл любимую, закутанную в простыню, через огромную квартиру, как древний пророк – свой народ сквозь пустыню. Шлёпали босые ноги по пыльному линолеуму. Постанывал непривычный к таким испытаниям древний диван в гостиной.
Скользили руки, стекали по коже, как весенние ручьи по изголодавшимся ущельям. Губы искали и находили желанное, вкушая мёд и кислицу. Его жёсткие пальцы играли, как на фортепиано, нежными розовыми клавишами. Гладкими влажными лепестками, будто вырезанными из внутренней полости морской раковины. И неведомая мелодия этих клавиш звучала, наполняла всё и сворачивала время в тугой обжигающий клубок.
Потом они сплелись, как лианы сплетаются в горячих влажных джунглях, их пот смешался, и мокрая кожа скользила по коже, и качались стены, и качались тела – как двухцветная лодка на океанской волне…
Потом она плакала светлыми, словно утренняя роса, слезами, а он целовал уголки глаз, выпивая печаль. Улыбнулась и сказала:
– Я страшно голодная. У тебя есть что-нибудь съедобное?
Марат тоже вдруг почувствовал чудовищный голод, побежал на кухню и добыл там, в ледяной пустыне холостяцкого холодильника, банку шпрот и полплитки шоколада.
Торопясь, открыл банку – порезал палец о рваный край. Она тронула его кисть, подула на ранку. Потом взяла пострадавший палец, обхватила губами, высасывая солёные горячие капельки. Марат отдернул руку:
– Маленькая, это же кровь. Тебе неприятно, наверное.
Она тихо засмеялась:
– Я сегодня уже всего тебя пила. Это моё, как оно может быть неприятным?
Потом он смотрел, как она, перемазанная шоколадом, ловит безголовых рыбок за хвостики и жадно ест. Масло стекало по подбородку и прелестным островерхим холмикам капало на живот и подогнутую ногу. Он не выдержал, слизал янтарный шарик. Потом ещё один и ещё, спускаясь всё ниже.
Ольга тихонько застонала, вцепилась тонкими пальцами в его кудри. Стон превратился во всхлипывания, потом в судорогу – и не было слаще награды для него.
Раскачивался уличный фонарь, пытаясь заглянуть в комнату, прыгали любопытные тени по стенам. Любовники засыпали, снова просыпались, и этому танцу не было конца. Даже время замерло на цыпочках.
– Маленькая моя, родная.
– Никакая я не маленькая. Старушка совсем.
– Дурочка малолетняя. Такая, гибкая и компактная. Очень удобно: можно в чемодан тебя положить и увезти на край света.
– Ой, хочу-хочу на край света! Поездом поедем?
– Не, тогда уж на корабле. Будем плыть по океану, пока не найдём свою бухту.
Ольга капризно заявила:
– Вынимай меня немедленно из чемодана! Хочу видеть океан. И бухту должна выбирать женщина, у нас вкус и чутьё!
– Ладно, ладно уж. Вылезай.
– А ты построишь нам шалашик из пальмовых листьев?
– Разве надо? Ай, только не бей! Хорошо, построю. Бунгало.
Ольга села, натянула простыню на коленки. Мечтательно сказала:
– Обожа-а-аю море. Тошнит от этой степи, сил уже нет. Каждый день – одно и то же. А море каждую минутку меняется. А чем ты будешь заниматься там?
– Ну как же? Стану пиратом, буду грабить богатые испанские галеоны. А по вечерам возвращаться домой, с полным чемоданом золота, на красивой деревянной ноге.
– Ой, почему на деревянной?
– Имидж. Форма одежды у пиратов строгая: пристяжная деревянная нога, крючья вместо рук, по попугаю на каждом плече.
– Я на всё согласная, только пусть руки будут твои. Они такие у тебя… Ласковые.
Марат потянулся, поцеловал в губы, обнял. Через минуту Ольга, смеясь, вывернулась из объятий, сказала:
– Погодите, товарищ пират, мы ещё не всё выяснили. С вами ясно, а я что буду там делать?
– Ты будешь воспитывать наших детей, варить кашу и ждать меня на берегу. Смотреть из-под ладошки: не плывёт ли мой ненаглядный?
– Детей… Обожаю тебя.
Снова долгий поцелуй.
– И как я пойму, что это ты, а не чужой соседский пират?
– Хм, хороший вопрос. А вот что, мы парус в особый цвет выкрасим. Чтобы такое… Алый уже был. Жёлтый – цвет нехороший, это ещё Булгаков разъяснил.
– Синий?
– Не, не годится. Океан синий, парус синий. Перепутаешь ещё с волной, раньше времени побежишь кашу из омаров разогревать. Во! У нас будет зелёный парус. Как моё-твоё любимое платье и твои глаза.
– И твои… Я согласна.
– Уррра! Высокие договаривающиеся стороны достигли компромисса, и это надо срочно отметить!
Отмечали на этот раз не спеша, со вкусом, растягивая удовольствие.
Потом Марат заснул, положив голову на её колени. Ольга накручивала на пальчик черные кудряшки и, счастливая, шептала:
– Они совсем мягкие. Мягкие…
Глава восьмая. Крыса
Пожалуй, её можно было назвать красавицей – по меркам сородичей. И если бы крысам давали имена, то её назвали бы Бурькой. Во-первых, потому что её густая шерстка имела насыщенный коричневый оттенок, как у бобра или бурого медведя. А во-вторых, из-за характера – она быстро вспыхивала, впадая в состояние неконтролируемого гнева. Как степная буря, бросалась на любые препятствия. Не боялась никого – будь то пытавшийся полакомиться её детьми крупный чёрный пасюк из соседнего подвала или рискнувший поохотиться в подвале офицерский рыжий кот, привезённый хозяевами из Союза.
Но сейчас она испытывала умиление – если, конечно, крысам знакомо такое чувство.
Восемь слепых, голеньких комочков пригрелись у горячего маминого бока, нащупали сосцы и поглощали жирное молоко. Насытившись, отваливались, засыпали.
Бурька убедилась, что все дети сыты, и проскользнула по трубе отопления к отверстию на улицу. В гарнизоне царила ночь: людей, котов, собак и прочих никчемных, но опасных созданий не наблюдалось. Неслышно преодолела тридцать метров до помойки, волоча голый хвост по ледяному асфальту.
Запах был одуряющий и очень заманчивый, но опытная Бурька не стала торопиться. Обнюхала полбуханки хлеба, обильно усыпанной белым порошком. Что-то было не так: восхитительный аромат еды содержал какую-то еле слышную, но опасную нотку. Бурька чихнула, осторожно обошла отравленную приманку и начала карабкаться по ржавой стенке мусорного бака. Спрыгнула вниз, зашуршала грязными газетами, выедая селёдочные пятна. Попробовала на вкус упаковку из-под шоколада: алюминиевая фольга оглушительно загремела в ночной тишине. Бурька испугалась, замерла. Потом ткнулась острой мордочкой в пустую банку из-под шпрот. Вылизала остатки масла, проглотила чудом сохранившийся кусочек золотистой рыбьей шкурки. На миг в крысином воображении возникла непонятная картина: чудовищная по размеру синяя лужа до горизонта, с волнующейся, беспокойной поверхностью. А над ней – туго наполненная ветром огромная тряпка цвета молодой травы.
Помотала головой, отгоняя наваждение. Проникла глубже в контейнер и наконец-то обнаружила настоящий клад – завернутые в бумагу куриные косточки. Жадно набросилась на еду.
Теперь можно было не беспокоиться за детей. Молоко для них будет.
Генеральный секретарь хмуро оглядел собравшихся. Председатель КГБ Крючков сидел прямо, сложив руки на кожаной папке, похожий на зануду-отличника. Шеварднадзе, яростно жестикулируя, что-то шептал на ухо Яковлеву. Министр обороны Язов демонстративно устроился подальше от этой парочки, у окна. Глядел на заметавший Москву снег, думал о чём-то. Может, вспоминал, как в декабре 1944-го в такую же метель поднимал хриплым матом в атаку свою стрелковую роту, когда добивали немца в Курляндии.
Горбачёв постучал карандашом, прокашлялся и начал совещание:
– Так сказать, товарищи, начнём. Здесь совсем ограниченный круг, по-свойски обсудим, так сказать. Без протоколов. Считайте, заседание малого Политбюро. Что будете сказать, Эдуард Амвросиевич?
Министр иностранных дел вскинулся, быстро заговорил. Как всегда, когда он волновался, стал сильнее грузинский акцент.
– Да, я буду ска… Я скажу! Мы, товарищи, несём ответственность перед партией, перед всей страной! Страной Советов! И должны быть едины, – он сжал волосатые пальцы в кулак, потряс им. – Вот как едины! Столько усилий сейчас предпринимается, чтобы изменить старый, неверный образ Советского Союза. Пугающий, прямо говорю, образ для мирового сообщества! Проводим разрядку напряжённости, недавно вот договор подписали с ФРГ. И что же наши военные товарищи, а? Опять гадят. В Монголии подняли по тревоге тридцать девятую армию, устроили учения. Я сейчас не про то, сколько они топлива сожгли, хотя скоро посевная, каждый литр бензина на счету. А про то, что очень напугали соседей! Звонили мне из Пекина, возмущались китайские товарищи…
Язов грохнул кулаком, перебил:
– Да кому они тут товарищи? Если только тебе, Эдик… не буду рифмовать. Китай – потенциальный противник! Пусть не расслабляются и знают: если что – получат по сопатке.
Шеварднадзе покраснел от злости, развёл руками, апеллируя к генсеку:
– Вы это видели, Михаил Сергеевич? Вся разрядка – псу в дупло.
– Под хвост, так сказать, – поправил Горбачёв, – если псу, то надо говорить «под хвост».
– Да ему везде дупла мерещатся, менту недоделанному, – хохотнул министр обороны.
Шеварднадзе закипел, как забытый чайник, – сейчас крышку паром в потолок шарахнет. Терпеть не мог, когда ему напоминали о годах в должности министра внутренних дел Грузии.