Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 28)

Ши Пин нахмурился:

– Тем не менее средства и помощь вы получаете исправно. Ещё в сентябре мы усилили вас одним из лучших своих профессионалов, используйте его.

Собеседник кивнул, соглашаясь.

– И чуть не провалились из-за этого, вашего… – Седой щёлкнул пальцами, вспомнил, сказал по-русски: – Прапорщика. Вы молодец, что грамотно его устранили, свели стрелки на монгольскую сторону. Насколько я помню из отчёта, расследование гибели зашло в тупик? Это хорошо. И нам известно, что в Улан-Баторе в связи с инцидентом советские задавали неприятные вопросы союзникам. Но это всё мелочи. Значит, так. Нужна хорошая акция, с применением оружия, с трупами. И обязательно – с международным резонансом.

Монгол растерянно спросил:

– Вы имеете в виду нападение на русскую военную часть? Склады? Тут, недалеко, бензохранилище…

Разведчик тяжело вздохнул. Господи, с какими дилетантами приходится иметь дело!

– Включите фантазию, в конце концов! Ну, сгорит сотня тонн топлива – о такой мелочи ни один телеканал не станет сообщать. Надо напасть. На поезд.

– Какой поезд?

Ши Пин усмехнулся и показал пальцем в окно:

– На этот. Через две недели на нём поедет делегация на международную выставку в Иркутске. Журналисты, бизнесмены из Австралии, Штатов, Сингапура. То, что надо. Обстреляете из тех самых автоматов, что взяли у русских. Патронов не экономьте. Калибр «пять сорок пять» в монгольской армии не используется. Значит, что?

– Что? – сглотнул комок собеседник.

– Значит, это только русские военные могли убить несколько мирных иностранцев. Не важно почему – спьяну или от пещерной ненависти к западной демократии. Подумайте, как сделать так, чтобы рядом с местом происшествия оказались советские. Наше ведомство позаботится о правильной подаче происшествия в средствах массовой информации. А это серьезный повод для того, чтобы поднять вопрос о выводе советских войск из Монголии. Так как они – угроза миру, престижу МНР. – Седой покрутил рукой. – Как-то так. Понятно?

– Ясно. – Монгол наклонил голову в знак согласия и не сразу поднял.

Чтобы успеть спрятать страх в глазах.

– …За недобросовестное исполнение обязанностей при подготовке личного состава автоколонны, приведшее к гибели подчинённых, объявить коммунисту Тагирову выговор с занесением в учётную карточку. Кто «за»? «Против»? Воздержался? Принято единогласно. Всё, товарищи коммунисты, повестка дня исчерпана, собрание объявляю закрытым. – Парторг начал собирать бумажки.

Заскрипели стулья. Народ, уставший от долгого сидения, весело гомоня, пошёл на выход. Те, кто проходил мимо, ободряюще подмигивали Тагирову, похлопывали по плечу: легко, мол, отделался. Разгром батальона РАВ завершился – командира уволили в запас (хорошо хоть, что с пенсией). Замполита, который вообще ни сном ни духом не знал о происшедшем и только что приехал из отпуска, перевели с понижением в должности в Забайкалье. Заместитель командира по тылу, в ведении которого находился ограбленный склад вооружения, сидел в Чите, в штабе округа, и ждал решения участи – просто увольнение или суд.

Сундуков подошёл, начал:

– От так от, лейтенант! Говорил я – всякую фигню училища готовят, присылают в войска незнамо что. Бойцов угробил? Вот и отвечай. Это тебе повезло, что записи имеются в журнале инструктажей, а то вообще вылетел бы из партии как пробка. Понял, лишенец?

Покрасневший Тагиров вскочил, зло заговорил, почти срываясь на крик:

– Кто вам право дал оскорблять? Я такой же офицер и коммунист. Получил взыскание – буду исправляться. А хамить можете своей жене, если терпит, понятно? Идите вы… подальше!

Полковник остолбенел, отступил на шаг:

– Чё? Чё ты сказал, сопляк?

– Чё слышал. Ещё и глухой, ёрш твою медь.

Марат побежал, растолкал ошарашенных офицеров, выскочил вон.

Повисла тишина. Сундуков не сразу смог что-то сказать:

– Вы… Вы слышали это, товарищи коммунисты?

Коммунисты повели себя неадекватно: кто-то хихикнул, кто-то радостно пялился на Дундука. Прикрытый толпой, самый смелый спокойно произнёс:

– Ничего мы не слышали, Николай Александрович. Правда, товарищи?

Все закивали, соглашаясь, и повалили на выход.

Тагиров курил на улице, успокаиваясь. Когда вышел на крыльцо Дундук, лейтенант демонстративно отвернулся. Полковник постоял, потоптался, ушел в штаб.

Подошёл Морозов, похлопал по спине:

– Ничего, комсомол, всякое бывает. Я за первый лейтенантский год четырнадцать служебных взысканий получил и два комсомольских.

– Спасибо за поддержку, товарищ майор.

– Ты сам питерский, так?

– Ага.

– Завтра поедешь в командировку в Ленинград, заберешь блоки для лазерных дальномеров. Заодно развеешься от всего. Только не увлекайся! – майор погрозил пальцем. – Три дня на разграбление города, и назад.

Марат растерялся от радости. Морозов уже уходил, когда крикнул в спину:

– Спасибо! Спасибо за всё, товарищ майор!

Роман Сергеевич, не оборачиваясь, поднял вверх сжатый кулак.

Помощник начальника штаба батальона Воробей выдал документы на командировку и загранпаспорт, в финчасти вручили синюю бумажку, позволяющую получить в Союзе накопившуюся за три месяца зарплату – почти восемьсот рублей, сумасшедшие деньги.

Марат уже запрыгивал в дежурную машину, чтобы ехать на станцию, когда прибежал запыхавшийся Викулов. Вручил обмотанную шпагатом нетяжёлую коробку и листок бумаги:

– Вот, в Иркутске будешь – позвони, я телефон написал. Подъедут, заберут посылку.

– А что там?

– Ну… – Викулов неопределенно пожал плечами. – Потом объясню. Ерунда всякая.

Водитель поторопил:

– Поехали, товарищ лейтенант, на поезд опоздаем.

Тагиров пожал руку на прощание, захлопнул дверцу.

Добрался до Улан-Батора. С удивлением смотрел на такие заполненные людьми площади и улицы, пялился на светофоры – отвык. Оказывается, тонкий слой цивилизации слетает быстро, забывается.

На военном аэродроме Налайха сел на самолёт до Иркутска.

Даже воздух на Родине был другим – вкусным, снежным. Славянские милые лица, надписи на понятном языке, матерная скороговорка грузчиков – всё было родным, веселило сердце и дарило предвкушение праздника.

В отличном настроении Марат добрался до пожилой сердитой тётеньки – таможенницы. Водрузил чемодан, набитый гостинцами, и викуловскую посылку на металлический стол. Подумал: надо же, всего три месяца не был в Союзе, а как соскучился!

– А колбасу нельзя. Есть на колбасу документы? – противным скрипучим голосом заявила тётенька. Она распахнула чемодан и рылась в его внутренностях.

Марат растерялся. Всё в СССР сейчас меняется, конечно. Перестройка там, ускорение. Но чтобы паспорта на пищу вводить – это явный перебор.

Тётя затрясла перед лицом лейтенанта сухой и твёрдой, как линия партии, палкой копчёной колбасы, купленной по случаю в гарнизонном продмаге:

– Ну так что, нет на сервелат санитарного документа? Тогда будем сжигать. А консервы можете провозить.

Тагиров, наконец, сообразил: в стране дефицит всего, пустые магазинные полки, даже сигареты кое-где по талонам. Колбаса и тушенка – практически валюта в этом заштатном Иркутске. Подавил ухмылку, заявил:

– Сжигайте. В моём присутствии. А то знаете, как бывает, – врут, что сожгли, а сами тащат колбасу домой и детей ею, непроверенной, травят.

Таможенница что-то злобно прошипела, бросила жёсткую палку в покоцанный чемодан, грохнула крышкой. Ткнула пальцем в картонную коробку:

– А тут что?

Блин, действительно, а что там? Вдруг Серёга какую-нибудь контрабанду подсунул? Ведь и не оправдаешься, что чужое, – посылки перевозить запрещено. Марат, стараясь не показывать волнения, пожал плечами:

– Так, по службе.

– Откройте.

– Вам надо – вы и открывайте.

Тётка достала откуда-то снизу огромные ножницы, вспорола шпагат. Рванула картон, заглянула внутрь. Подняла удивлённые глаза, проскрипела: