Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 27)

– Так прожектора над «вертолёткой». Три штуки.

Капитан схватился за голову:

– Идиот! «Вертолётка» с другой стороны. Там, куда мы ездили, вообще ничего нет, пустая степь. Это знак был.

Марат присвистнул:

– Во дела! Ну так давай назад, я покажу, где огни видно.

Доржи устало покачал головой:

– Бессмысленно. Знак один раз в жизни даётся. Увидишь то же, что и я, – сплошную темень.

– И чего теперь нам делать?

– Да ничего. Сына родишь – привози сюда, как ему двадцать лет исполнится. Теперь-то ясно, что ты – чингизид.

Тагиров протянул:

– О-о-о, двадцать лет сыну, которого и в планах нету! Это когда же случится?

– Теперь не важно. Могилу с тринадцатого века найти не могут, ещё пара-тройка десятков лет значения не имеет. Там и золото, и Орхонский Меч. А это власть над миром, брат-чингизид!

Газик старательно полз по крутому подъёму. Марат, пригревшись, задремал, думая: «Вот, блин! Чингизид, не хухры-мухры».

Маленький китаец в прожжённом и неимоверно грязном шёлковом халате прищурился и принялся наводить огромный арбалет на треноге точно между зубцами крепостной стены. Стоявшие рядом два здоровенных монгольских бойца, голые по пояс, шумно сопели, отдыхая после тяжкой работы – натяжения тетивы арбалета.

Китаец хлюпнул вечно простуженным носом. Отпрыгнул от деревянной ложи орудия, стукнул сухим кулачком по спусковому рычагу.

– Шш-у-у-х!

Тяжелоё копьё сорвалось с направляющих, загудело пожилым шмелём. Пролетев добрые две сотни шагов, с жутким хрустом пробило грудь тангутского лучника, сбросив тело внутрь крепостной стены.

Китаец тонко закричал, дёргая птичьим кадыком, радостно захлопал ручонками по бёдрам. Монголы вздохнули. Кряхтя, блестя потной кожей, под которой толстыми верёвками вспухли вены, вновь принялись натягивать тетиву.

Жаркий август 1227 года никак не кончался. Тихий ветерок, измученный духотой, еле шевелил конские хвосты на знаменах, криво стоящих у входа в огромный ханский шатёр. Осада тангутской столицы Чжунсина длилась уже полгода и порядком надоела всем.

Пожилой темник[19] снял тяжёлый китайский шлем, с облегчением покрутил уставшей шеей. Стянул через голову перевязь с длинным мечом, отдал склонившемуся в глубоком поклоне охраннику. Низко нагнувшись, шагнул в полумрак шатра.

Старец, как обычно, сидел перед низким столиком и мелкими точными мазками кисточки покрывал шелковый свиток причудливыми буквами. Поднял взгляд, кивнул вошедшему. Спросил:

– Ну, как там?

Темник зло подумал: «Всё пишет, пишет… Чего пишет? Зачем?» Сам он писать не умел. Ответил:

– Ты про что? Крепость держится. Чего они там жрут, интересно? Полгода без подвоза. Лошадей давно съели… Не иначе, сказками питаются. Или собственными трупами, собаки тангутские.

Старец отложил кисточку, аккуратно закрыл бронзовую чернильницу. Внимательно посмотрел на военачальника. Строго сказал:

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. О чём говорят воины? Кто-нибудь догадался?

Темник помрачнел. Сел напротив старца, подогнув ноги в пыльных сапогах. Покачал бритой головой:

– Нет. Все думают, что Великий Хан просто болен и не в настроении, поэтому не выходит из шатра.

– Это хорошо, – старец довольно зажмурился, – это очень хорошо. Уже неделя прошла, как Темучин покинул нас ради охоты на Небесах, а никто не догадался. Так мы и тайно похороним его, согласно завету, и спокойно успеем собрать курултай[20], чтобы выбрать нового властителя. И не допустим смуты в империи.

Темник тихо проговорил:

– Я всё не могу поверить, что его больше нет. Что теперь будет со всеми нами? И зачем ты приказал отправить вместе с его телом Орхонский Меч? Как будем покорять тангутов?

Старец проворчал:

– Орхонский Меч! Зачем теперь вам меч? Воин побеждает в бою, но удержать униженного врага в подчинении и создать государство может только Вождь! Чингисхан оставил нам огромную страну, покрывшую своим шатром полмира. Вот и обживайтесь, вводите мудрые законы, берегите свой народ… Счастливый и свободный народ непобедим безо всякого меча.

Уставшие быки роняли в пыль серую пену. Пронзительно скрипели, будто рыдая, деревянные колёса повозок. Лохматые низкорослые кони отсчитывали шаги, звякая в такт сбруей, и в такт качались в сёдлах дремлющие всадники…

Уже неделю караван шёл навстречу полуденному солнцу. Шёл, избегая торных дорог и кочевий. И горе было тому, кто встречался по пути, – мрачные багатуры убивали случайного свидетеля, не объясняя причин и не слушая просьб о пощаде.

Там, где начинается безлюдная пустыня, тысячи рабов выроют гигантскую могилу. Вместе с телом Великого Хана опустят под землю сундуки с драгоценными камнями из Индии, оружие из дамасской стали и китайские серебряные безделушки, и сто возов золота в монетах, слитках и украшениях… В тяжелом футляре из бесценного палисандра – древний клинок из белого Небесного железа, приносящий своему владельцу победу в любой битве. Орхонский Меч.

Рабов убьют. Потом отборные багатуры убьют всех воинов из охраны каравана. Прогонят тысячные стада над могилой, чтобы и следа не осталось. А на обратном пути, торопясь доложить о выполненном приказе в ставку у тангутской осажденной столицы, верные багатуры умрут от неизвестной болезни – все до одного.

Восемьсот лет будут искать могилу Чингисхана: на берегах Онона и в горах Хингана, в запретных холмах Бурхана и в Маньчжурии…

И даже легкомысленный ветер Гоби забудет её настоящее место.

Глава шестая. Цвет измены

Давно уже канула в небытие великая советско-китайская дружба, и не пели на улицах «Слышен на Волге голос Янцзы, видят китайцы сиянье Кремля…». Холодная война между нами так и норовила свалиться на раскалённую сковородку. Но поезд «Пекин – Москва» всё так же раз в неделю, по понедельникам, покидал центральный вокзал китайской столицы и отправлялся на север. Состав из десяти мягких пульманов с роскошной отделкой. Ресторан, а в нём – лучшие повара-виртуозы, все поголовно члены Коммунистической партии Китая, способные и утку по-пекински, и фуа-гра соорудить с одинаковым искусством.

На станции Сумбэр особенный эшелон стоял целый час. Из вагонов высыпали красавцы проводники в шинелях генеральского сукна и белых перчатках, бросались надраивать и так сияющие ручки и стёкла.

Пассажиры – сплошь функционеры в костюмах одинакового покроя и неопределённого цвета, с тяжелой печатью ответственности на озабоченных лицах. Но в последнее время всё больше становилось туристов со всего света, моду набирал недельный трип через Сибирь в перестроечную Москву.

И для советских, и для монголов этот эшелон – еженедельная головная боль. Заранее совместные патрули зачищали станцию от усталых командировочных солдатиков в потрепанных бушлатах, лихих дембелей и перепуганных аратов. Сами прятались за угол и лупили глаза на раскованных иностранцев – гладких, сытых, самоуверенных. Гости громко разговаривали, бродили по станции, снимали фотоаппаратами и дорогущими ручными кинокамерами всё подряд, всякую ерунду – от железнодорожного расписания до пылящего далеко в степи на низкорослом коне пастуха. Некоторые забредали в вокзальный ресторан, по такому случаю вылизанный до блеска. На входе вывешивалась табличка на всех языках: закрыто на обслуживание заграничных пассажиров.

Монгольский милиционер у ресторанной двери заискивающе улыбался, распахивал створки – некоторые принимали его за швейцара, кидали мелочь, а то и мятые бумажки. Строго отсекал любопытных местных и советских, тыкал пальцем в табличку. Но этого человека пропустил сразу, не дожидаясь, пока тот достанет документ, – знал в лицо.

Монгол вошёл в зал, огляделся – всё было забито. Посреди ресторана собрала в груду столы американская компания, вольготно расселась. Орали, хохотали, гоняли обслугу – заказывали блюдо или напиток, нюхали, отодвигали с отвращением и требовали следующего по списку.

У окна за маленьким столиком сидел подтянутый китаец с седым аккуратным бобриком, его пальто лежало на свободном стуле. Официант узнал вошедшего монгола, подскочил, виновато развёл руками: «всё занято». Китаец поднял взгляд от меню, убрал пальто, жестом пригласил – «присаживайтесь». Официант облегчённо вздохнул, унёсся на кухню исполнять очередной каприз янки.

Монгол благодарно кивнул, сел за стол к китайцу. Произнёс по-английски:

– Вы очень любезны.

– Не стоит благодарности. – Седой протянул меню. В уголке еле заметным карандашом два иероглифа – «жёлтый» и «судьба». – Что-нибудь посоветуете из местной кухни?

Монгол произнёс отзыв:

– Устрицы вам здесь не подадут.

Первое волнение агентурной встречи прошло, но монгол всё равно ёрзал на стуле. Местная госбезопасность – одно название, смех. Но русская контрразведка внушала опасение. Конечно, станция – не их территория, но мало ли…

У туриста в кармане лежал настоящий паспорт на имя бизнесмена из Малайзии, представителя тамошней китайской диаспоры. Однако монгол прекрасно знал: перед ним – начальник отделения второго управления Генштаба Народно-освободительной армии Китая товарищ Ши Пин. Проще говоря – военная разведка.

Разговор шёл тяжело. Седой давил:

– Ваша активность не соответствует нашим ожиданиям. Время идёт, и ничего серьезного не сделано.

– Вы не представляете, насколько трудно работать. Местные очень редко вербуются – ненавидят Китай гораздо больше, чем русских.