Тимур Джасов – Испытания: Сквозь тьму к свету (страница 5)

– Что это? – выдавил я.

– Это начало твоего конца, – тихо рассмеялся он. – Поднимешься – увидишь, что значит настоящая цена.

Я молчал. Ветер ударил сильнее, сбил с ног, и я упал на колени. Холод ударил в кости. Я поднял взгляд – и понял, что даже не вижу, где заканчивается подъем. Скала уходила в пустоту, и только редкие всполохи света, будто вспышки молний, обозначали неровности и уступы.

– Ты ведь понимаешь, что не дойдешь, – сказал проводник, подходя ближе. Его голос был тихим, но от него хотелось зажать уши. – Не хватит сил, Гуров. У тебя их никогда не было. Ни там, ни здесь. Ты не смог спасти тех, кого любил. И не спасешь себя.

Я поднял голову, хотел что-то сказать – может, крикнуть, может, плюнуть ему в лицо. Но вместо этого – тишина. Спорить с этой мразью – только тешить его самолюбие и тратить драгоценные силы.

Проводник нагнулся, схватил меня за воротник и резко дернул вверх, поставил на ноги. Его движения были быстрыми, механическими, в них не было человеческого усилия.

– Смотри наверх, – прошипел он, приближаясь так близко, что я почувствовал его дыхание – холодное и мерзкое, словно повеяло из склепа. – Вон туда тебе. Каждое движение – будет пыткой. Каждый вдох – борьбой. И знаешь, в чем ирония, Гуров?

Я молчал, не отрывая взгляда от той громадины, что возвышалась передо мной.

– Ты всё это заслужил. – Его губы растянулись в улыбке. – Каждая царапина, каждая капля боли – расплата за то, как ты жил.

Он отшвырнул меня с такой силой, что я снова упал в грязь, словно мешок с песком.

– Можешь лечь здесь и подохнуть, – холодно бросил он. – Можешь остаться, стать частью этого мёртвого мира. Или можешь лезть наверх. Но знай: там ты потеряешь всё, что осталось от тебя. Даже боль.

Он отвернулся, руки за спиной, как наблюдатель, которому скучно, но всё же приятно смотреть, как кто-то мучается.

Я стоял перед этой громадой, мокрый, дрожащий, усталый. Ветер бил в лицо, вгрызался в кожу. Тело просило покоя, мозг – сна, сердце – тишины. Но взгляд не отрывался от скалы. Там, в её мертвенно-бледных прожилках света, будто мелькнула тень. Может, иллюзия. Может, надежда.

Я вдохнул, ощутил металлический привкус крови во рту и сжал кулаки.

«Это будет ад, – подумал я. – Но я не сдамся».

Где-то позади, хрипло засмеялся проводник – так, как смеются, когда заранее знают, чем всё закончится.

– Ну что, герой, – произнёс он тихо, почти ласково, но в этом голосе звенела сталь. – Поднимайся. Или сдохни здесь, в грязи. Всё равно ведь никто не узнает.

Я посмотрел наверх. На бездну из камня, на шрамы скалы, на мокрые уступы, по которым предстояло карабкаться. И понял – да, это будет сущий ад. Но хуже остаться здесь.

Глава 2. Подъем

Камень был ледяным. Ледяным настолько, что казалось – железные шипы вырастают из него навстречу пальцам. Я едва успел коснуться поверхности, как кожа на кончиках пальцев вспыхнула болью, будто я ухватил не скалу, а раскалённую сковородку. Холод прожигал изнутри, поднимаясь по сухожилиям, заставляя мышцы дрожать и отказываться слушаться. Но я всё равно сжал пальцы, нашёл узкую трещину, куда можно упереться, и подтянулся.

Пальцы немедленно сорвались. Камень был мокрым – влажность в этом мире будто выдавливали прямо из воздуха. Скала «дышала» холодом, и этот вдох пробивал до костей. Я попытался снова, медленно, выверяя каждое движение, словно импульсы, которые мозг посылал рукам, были ограниченным ресурсом.

Сверху раздалось ленивое фырканье – почти довольное.

– Ты начал отвратительно, – протянул проводник, стоя на ближайшем выступе над моей головой. – Я даже не уверен, что мне стоит смотреть на этот цирк. Но ладно, удиви. Или хотя бы не сдохни через минуту.

Я стиснул зубы и снова подтянулся. Ноги нашли опору – узкую, почти неощутимую. Скала была не вертикальной стеной, а чем-то, что будто специально создано, чтобы казаться ровным и гладким, но иметь ровно столько трещин, чтобы у отчаявшихся был шанс попытаться.

Не подняться – попытаться.

Под ногами что-то прошелестело. Голос. Тот самый, который я старался не слышать.

"Пап… подожди…"

Я замер. На секунду, на вдох, на отрывок жизни.

Нет. Я не должен оборачиваться.

Я заставил колени удержать вес тела и потянулся выше. Кожа на ладонях треснула – я услышал это, как сухой хруст. Кровь выступила немедленно, алыми каплями, которые тут же превратились в тёмные разводы на камне.

– Уже кровь? – проводник наклонил голову. Лица всё ещё не было видно. Только пустая тьма под капюшоном. – Ты жалок, Гуров. Хотя… это твоё обычное состояние, я полагаю.

– Заткнись, – прошептал я, не поднимая головы.

Он рассмеялся.

– Ох, неужели ты сегодня будешь смелым? Продолжай. Пока не сорвёшься. Будет забавно посмотреть, как ты разобьёшься – хотя… ты ведь уже это сделал однажды, да? Тело доживает последние мгновения, но душа давно разбита в дребезги.

Я дернул подбородком. Камень под пальцами снова ушёл, ладонь соскользнула, ногти скрипнули по мокрой поверхности, оставляя едва заметные следы. Я повис на одной руке. Плечо вспыхнуло болью так резко, что мир стал белым.

"Андрюша…"

Голос Ани врезался прямо в ухо. Он был настолько близко, будто она стояла вплотную ко мне, прижимаясь грудью к моей спине, как делала по утрам, когда ещё была жива. Когда ещё была моя. Когда я считал, что так будет всегда.

"Андрюша… почему ты тогда не пошёл с нами? Ты ведь мог… ты просто мог…"

– Замолчи, – прохрипел я, уже не понимая, кому говорю – ей, себе или тварям внизу.

Я подтянулся второй рукой – мышцы тряслись, как от лихорадки. Нашёл новый выступ. Потянулся. Мир качнулся, будто кто-то взял и наклонил его в сторону.

Проводник в это время прыгал по скале как по детской площадке: играючи, лениво, совершенно равнодушно к тому, что для меня каждый метр становился пыткой. Ему хватало едва заметного выступа, чтобы оттолкнуться, а мне, чтобы удержаться, требовалось сжечь последние силы.

– Знаешь, какой ты был мерзавец? – спросил он между прыжками, будто просто поддерживал разговор. – Когда Аня приехала к тебе на работу без предупреждения, помнишь? А ты тогда сказал коллегам, что «опять эта овца закатит сцену». А сам потом говорил ей, что рад её видеть. Я стоял рядом. Я видел. Ты – отвратителен.

Я продолжал лезть. Я хотел не слышать. Кровь шумела в ушах, заглушая слова этой твари.

"Пап, а почему ты тогда сказал, что я навязчивая? Я просто хотела… просто хотела быть с тобой…"

Я вдохнул. Воздух был острый, как иглы. Казалось, что им можно резать лёгкие.

– Я… был… идиотом… – выдавил я, прижимаясь щекой к холодному камню на секунду, чтобы перевести дыхание.

– Был? – проводник прыснул. – Ты уверен, что это прошло?

Я поднялся ещё на полметра. Колени дрожали. Ладони скользили. Ноги тупо ныли под постоянным напряжением, и я уже не чувствовал, где заканчивается тело и начинается камень.

Но наверху был свет.

Еле заметный, как отражение луны в грязной воде. Но он был.

И пока он горел, я мог идти. Я должен был идти.

– Ты всегда выбирал лёгкое, – продолжал проводник. – Соврать. Отвернуться. Усмехнуться. Надеяться, что тебя простят просто так. А теперь – трудное. О, как неожиданно.

– Я пытаюсь, – прохрипел я, когда пальцы снова нашлись на новом выступе. – Я хочу добраться…

– Куда? – проводник прервал. – К семье? Они умерли из-за тебя. Ты опоздал. Как всегда. Ничего нового. Даже смерть их не заставила тебя меняться. Только собственная пустота. И это – худшая причина из всех.

Я хотел крикнуть. Но не мог. Я мог только тянуться выше.

Ветер ударил так, словно чья-то огромная ладонь хлестнула меня по спине. Я едва не сорвался. Лоб упёрся в камень так сильно, что во рту появился металлический привкус. Но я удержался. Ногами нащупал трещину. Подтянулся.

"Пап… не бросай меня…"

Это был не шёпот. Это был крик.

Я сорвался. На долю секунды – вечность.

Но левая рука вцепилась в камень сама, без моего участия. Рывок. Локоть едва не вывихнуло, но я удержался. Тело било дрожью.

Я закрыл глаза. И увидел – ту женщину в кафе. Как я улыбался ей. Как думал, что имею право. Что «ничего страшного». Что жена всё поймёт, как всегда. Как я смотрел на неё, на свои свободы, на чужие взгляды – вместо того, чтобы смотреть на тех, кто ждал меня дома.

И впервые в жизни эта память физически ранила. Будто кто-то вонзил мне под рёбра раскалённый нож и провернул.

– Лезь, – проводник сказал вдруг тихо, без издевки. – Посмотри, сколько сам себе сделал. Вот и поднимайся. Сам. Без спасения. Без помощи.

Он прыгнул выше. Я – полз за ним.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я перестал чувствовать пальцы. Руки превратились в орудия боли: каждая связка горела, каждая царапина пульсировала. Ноги давно бы отказали, если бы я позволил им. Но я не позволял.