Тимур Джасов – Испытания: Сквозь тьму к свету (страница 11)

– Давай, Гуров, – произнёс он, меняя тон на вкрадчиво-ласковый. – Давай, покажи, что ты мужчина. Всю жизнь ведь строил из себя героя, правда? Говорил, что ради семьи – на всё пойдёшь. Ну вот, покажи. Или снова убежишь, как раньше – от разговоров, от правды, от любви?

Я стиснул зубы. Отвечать было бессмысленно. Он питался моими словами, как хищник кровью.

Я поднялся, шатаясь. Иглы снова ушли вглубь, и у меня было несколько секунд, чтобы сделать новый шаг. Я почти прыгнул вперёд – и снова почувствовал, как металл режет подошвы, но теперь слабее. Дыхание стало частым, рваным. Пахло раскалённым железом и жжёной плотью.

Проводник теперь шёл по стене. Просто взял – и шагнул в сторону, словно для него гравитации не существовало. Он наклонился, опускаясь лицом вниз, почти касаясь моих волос. Его голос был низким, мягким, тягучим.

– Знаешь, что мне в тебе особенно нравится, Андрюшка? – прошипел он. – Ты даже сейчас веришь, что это имеет смысл. Что за этими иглами – что-то доброе. Что-то, ради чего стоит ползти. Но, – он рассмеялся, – мне-то известно, чем всё кончится.

Я сделал ещё шаг, потом ещё. Каждый раз – удар боли. Каждая секунда – вечность. Пальцы на ногах пульсировали, кожа на ступнях вспухла и треснула. С каждой каплей крови пол будто оживал, шевелился, шипел от наслаждения.

Проводник перевалился на потолок. Теперь он шёл надо мной вверх ногами, как паук, и я чувствовал на себе его тень. Он говорил всё громче, всё злее:

– Ты жалкий. Всю жизнь бежал от ответственности. От людей, которые любили тебя. А теперь ползёшь к ней. К той, от которой бежал. Забавно, не правда ли? Хочешь исправить всё – но поздно. Поздно, Андрюша.

Я остановился. Силуэт впереди стал ближе. Портал за ним светился холодным сиянием, отражавшимся в стенах. А фигура стояла на самом краю поля игл – неподвижная, как изваяние. Я едва не упал, но удержался.Я сделал ещё шаг – и снова вскрикнул. Игла пробила икру, вышла наружу, обожгла воздухом. В панике, бегая глазами по сторонам, в поисках за что ухватиться, чтобы идти дальше, я мельком увидел, что свет от игл немного освещает лицо человека, стоящего передо мной. Захотелось кричать ещё громче, но не от боли, от ужаса.

Свет игл дрожал, и с каждым вздохом он будто отражался в этой фигуре – в лице, частично скрытом тенью. Теперь я видел: это был человек. Высокий. Плечистый. Волевой подбородок, прямой нос, короткие волосы, спадающие на лоб. Глаза… глаза блестели. Не от света – от чего-то внутреннего, холодного, животного. Так смотрят только хищники перед броском.

Меня парализовало не болью, а узнаваемостью этих черт. Я не мог отвести взгляд. Я видел такое выражение в зеркале – когда злился, когда лгал, когда закрывал глаза на правду. Но нет. Не может быть. Это просто иллюзия. Ещё одна ловушка.

– Что, родненький, – проводник заговорил опять, теперь уже с каким-то странным восторгом, почти детским. – Поздравляю. Ты дошёл. Почти. Осталось всего ничего. Но скажи, – он ухмыльнулся, – ты узнал его?

– Замолчи, – прохрипел я.

Он засмеялся. Теперь его смех звенел со всех сторон, будто сам коридор смеётся надо мной.

– О, я молчу, я молчу. Просто наслаждаюсь зрелищем. Ты стоишь в крови, весь прожжён, разваливаешься на куски – и всё равно пытаешься понять, кто перед тобой. Хотя, если честно, ответ тебе не понравится.

Я сделал шаг вперёд – иглы ударили снова. Один из шипов прошёл вдоль лодыжки, другой прожёг колено. Но я не чувствовал боли. Теперь – только страх. Чистый, животный.

Фигура чуть двинулась. Совсем немного – словно сместила вес с одной ноги на другую. Я почувствовал, как сердце сбилось с ритма. Если он бросится на меня – я не успею даже крикнуть.

Проводник прошёл по потолку, остановился прямо надо мной, свесившись вниз головой.

– Ну что, милый? – прошипел он. – Вот и конец твоего пути.

Я сжал зубы, пытаясь дышать ровно. Свет от игл бросал на фигуру короткие тени – то высвечивая лицо, то пряча его. В эти доли секунд я видел глаза, отражающие свет, как у зверя. В них не было эмоций. Только холодное, тяжёлое ожидание.

Фигура шагнула чуть вперёд. Иглы подо мной зашевелились, тихо зазвенели, готовясь к новому выбросу. Проводник довольно улыбнулся.

– Сейчас, – сказал он, – станет по-настоящему интересно.

Человек, стоящий возле портала, метнулся ко мне так стремительно, что пространство будто дрогнуло. Мгновение – и его ладонь уже сомкнулась на моём горле. Захват был не просто сильным – безжалостно точным, таким, какой бывает у людей, знающих, куда и с какой силой давить. Меня оторвало от пола, ноги болтались над рядами игл, а он удерживал меня одной рукой, будто я ничего не весил.

Когда он резко притянул меня ближе, я наконец разглядел его.

Это было моё лицо. Но не нынешнее. Это был я до всего, до семьи, до усталости, до лет, которые медленно ломали меня изнутри.

Передо мной стоял тот Андрей, который существовал когда-то – молодой, сильный, опасный. И если меня сейчас можно было бы описать как крепкого, но побитого жизнью мужчину, то он выглядел как человек, находящийся в самой вершине своей формы.

Шея – короткая, толстая, созданная для того, чтобы выдерживать удары.Его тело было массивным и мощным – не перекачанным, а именно боевым. Широкие, тяжёлые плечи – будто вырубленные топором. Грудь – глубокая, упругая, плотная, как бронеплита.

Все мышцы были не просто очерчены – они были наполнены прежней силой, которую я давно уже растратил: взрывной, грубой, уличной. Это было тело человека, который провёл полжизни в спортзале и на ринге, а другую половину – в драках, где правила заменяются инстинктом и жестокостью.

Руки у него были чуть короче, чем у классических боксёров-скоростников, но намного мощнее – тяжёлые, тугие, будто стянутые канатами. Каждой из них он мог бы нанести удар, способный выбить дверь или сломать челюсть.

Это был тот я, который в двадцать с небольшим смог бы без труда поднять взрослого мужчину одной рукой – и сейчас он делал это со мной, без напряжения, без дрожи.

Но больше всего поражало лицо.

У него был волевой подбородок, резкие скулы, прямой нос с характерной кривизной после старой травмы. Ни синяков под глазами, ни следов бессонных ночей, ни тени сомнений – всё лицо было собранным, жёстким, уверенным. И главное – глаза. Те самые, которые у меня теперь тусклые, усталые, выжженные. А у него – острые, живые, дерзкие. Глаза хищника, который всегда идёт вперёд и никогда не чувствует страха. Взгляд человека, уверенного не просто в своих силах – уверенного, что может раздавить любого, кто встанет на пути.

Он всматривался в меня, как зверь в раненую добычу. В его взгляде было презрение, изучение и холодная усмешка над тем, кем я стал. Он дёрнул меня чуть выше, так что в шее что-то хрустнуло. Его лицо оказалось совсем рядом – настолько, что я мог рассмотреть крошечный шрам у губы, оставшийся ещё после той драки, где мне разбили бутылку об лицо. В нём было всё: моя молодость, моя сила, моя безрассудность… и та жестокость, о которой я сам старался не вспоминать. Он был мной, каким я был тогда. Но более живым. Более целым. Более опасным.

И я понял одну простую вещь:

Я боюсь его больше, чем всех тварей, которых видел до этого. Он улыбнулся – и улыбка эта была как порез.

– Ну здравствуй, мешок жира, – прошипел он мне в лицо. – Я смотрю, ты совсем развалился.

Он слегка встряхнул меня, как тряпку. Воздух вырвался из груди.

– Ты не заслуживаешь жить. Ни дня. Ни минуты. Ты просрал всё, чем был. Всё, чем мог бы быть.

Он придвинулся ещё ближе, и я почувствовал запах – свой старый запах: кровь, пот, агрессия, ночные драки, алкоголь, бесконечная злость.

– Но ничего, – его голос стал почти ласковым, мерзко-тягучим. – Я тебя заменю. Я пойду за твоей женушкой…

Он выдохнул мне прямо в лицо, будто смакуя.

– Она у тебя классная. Сочная. Гибкая. Ты же помнишь, как она стонет? Я ей напомню, как это делается по‑настоящему.

У меня скрутило желудок. Я попытался вывернуться – тщетно.

Он рассмеялся – коротко, резко, по-скотски.

– А вот соплячка… твоя дочурка… – он поднёс палец к подбородку, будто задумался, – она мне не нужна. Хлам. Мешает. Но перед тем как выбросить, я с ней немного поиграю. Посмотрю, сколько она сможет вынести.

Что‑то внутри меня оборвалось. Не треснуло – именно оборвалось.

И в этот момент, где‑то слева, я услышал протяжный, рвущий воздух смех. Проводник. Он стоял, облокотившись на стену, хлопал в ладоши, почти визжал от восторга.

– Ох, великолепно, Андрей! Просто божественно! – орал он. – Ты только глянь на себя! Жиробас, тряпка, труп на ногах! Сравнил? Нравится?

Двойник сжал руку на горле сильнее. Я захрипел, пытаясь вдохнуть.

– Тебя не станет, – сказал он спокойно, буднично, как будто обсуждает погоду. – И всё наладится. Я верну себе жизнь.

И отпустил.

Я рухнул на пол, тяжело, неуклюже, словно кусок мяса. В глазах искры. Лёгкие горят.

Он шагнул назад, становясь в стойку. Мою старую стойку. Левое плечо вперёд, подбородок вниз, корпус чуть подан вперёд, правая рука у подбородка. И развернул кисть так, как когда‑то только я умел, перед ударом.

– Давай, старый, – ухмыльнулся он. – Посмотрим, сколько от тебя ещё осталось.

Проводник за его спиной буквально плясал от восторга.

– Убей его, малыш! Разорви этого дохлого слизня! Покажи, кто настоящий Андрей Гуров!