Тимур Бек – Тень двенадцати лучей (страница 2)

– Они снова целятся! – крикнула женщина.

Я понимал: остаться внутри – значит стать мишенью в бамбуковой клетке. Когда я увидел в тумане искру фитиля, времени на раздумья не осталось. Я не стал поднимать павшего копейщика – в нем было добрых пять канов веса, мертвый груз, который пригвоздил бы меня к месту.

Вместо этого я рванул его за доспех, перекатывая тело в дверной проем и одновременно толкая его перед собой. Я использовал труп не как щит на руках, а как временный бруствер. В тот миг, когда я скользнул в проем, пригибаясь к самой земле, две пули ударили в плоть мертвеца. Глухой, влажный звук попадания и резкий толчок едва не придавили меня этим телом к порогу, но инерция броска позволила мне проскочить мимо.

Пороховой дым и щепки на мгновение скрыли мой рывок. Оставив позади бесполезную теперь ношу, я ушел в низкий перекат, исчезая в тумане прежде, чем нападавшие успели осознать, что их залп угодил в уже мертвого товарища. Мои руки дрожали от отдачи чужих попаданий, но я уже был тенью среди леса.

Силуэт первого стрелка я увидел у старого дерева. Он не успел вытащить катану – мой клинок, сверкнув в серой хмари, описал идеальную дугу. Сталь перерубила древко его меча вместе с пальцами и грудной клеткой.

Второй стрелок был более опытен. Он бросил аркебузу и откатился назад, в гущу тумана, исчезая из виду. Я слышал лишь его прерывистое дыхание где-то справа.

Вдруг из тумана раздался спокойный, сухой голос. Это не крик ярости, а холодный тон человека, привыкшего отдавать приказы:

– Ронин… Ты сражаешься за призраков проигранной войны. В этом футляре – имена тех, кто хочет мира под властью Токугавы. Отдай его нам, и ты уйдешь отсюда живым, с кошелем золота, которого хватит на десять жизней в Киото.

Я замер, прислушиваясь. Сзади, в лавке, слышен шум: кажется, самурай Иида хочет поднять футляр, а женщина с цепями пытается ему помешать.

– Не слушай его, ронин! – закричала она из лавки. – Эти списки – не для мира. Это смертные приговоры для тысяч семей, чьи земли хотят забрать победители!

Я закрыл глаза. В этот момент туман перестает быть помехой и становится моим союзником. Я перестал смотреть – я начал чувствовать.

Мир вокруг превратился в вибрации. Я слышал, как капля росы падает с листа клена, слышал неровный пульс раненого самурая в лавке. Но главное – я почувствовал изменение потока воздуха. Сверху.

На дереве затаился враг.

Тот, кто говорил со мной из тумана, был лишь отвлекающим маневром. Настоящий убийца – тихий и смертоносный – уже летел вниз, занося короткий меч для удара в основание моей шеи.

Я не оборачивался. Я просто сделал короткий шаг в сторону и, используя инерцию собственного движения, выбросил локоть вверх, а затем провел дуговой разрез над головой.

Мой клинок встретился с мечом нападающего в дюйме от моего плеча. Убийца – человек в маске, чьи глаза расширились от изумления – приземлился на корточки, но я уже перешел в контратаку. Один чистый, горизонтальный росчерк. Моя сталь проходит сквозь его кожаный доспех так же легко, как сквозь бумагу сёдзи.

В этот момент из лавки донесся вскрик и звук падения тяжелого тела.

– Простите, госпожа… но моя жизнь стоит дороже этих имен! – это голос старшего самурая Ииды.

Его показная отвага таяла с каждым новым ударом пуль в стены. Он стоял у стойки, вцепившись в меч побелевшими пальцами, и его взгляд метался по комнате, как у пойманной в силки птицы. Глядя на гору трупов у порога и слыша новые крики из тумана, он, кажется, впервые осознал, что «смерть за господина» – это не красивая строчка из хроник, а липкая кровь на полу и свист свинца.

Я поспешил назад, в лавку. И, как оказалось, вовремя.

Второй стрелок из тумана уже стоял в оконном проеме, протягивая руку за футляром.

– Отдай его, и мы позволим тебе уйти! – шипел наемник самураю.

Его дыхание стало частым, прерывистым. Когда снаружи раздался голос, предлагающий жизнь, я увидел, как дрогнул Иида. В этот момент он перестал быть самураем – он стал просто испуганным человеком, который отчаянно хотел оказаться где угодно, только не здесь.

Иида посмотрел на раненую О-Рин, затем на футляр, и в его глазах вспыхнул лихорадочный, болезненный блеск. Это было не решение, принятое разумом, а судорожный прыжок в пропасть.

– Мы все здесь ляжем! – выкрикнул он, и в его голосе сорвалась высокая, истеричная нота. – Эти списки – проклятие! Они не стоят того, чтобы кормить червей!

Он сделал шаг к футляру, и я понял: его дух сломлен окончательно. Ужас перед смертью оказался сильнее вековой чести, и теперь он был готов продать что угодно, лишь бы этот кошмар в тумане закончился. Ослепленный страхом за свою шкуру, самурай Иида уже протягивал футляр наемнику в окне.

Я не стал тратить слова на того, кто уже потерял честь. Для ронина предательство союзника в разгар боя – это гниль, которую нужно вырезать немедленно.

я сделал молниеносный выпад. Моя цель – не жизнь Ииды, а его способность держать добычу. Плоская сторона лезвия моей катаны с сокрушительной силой обрушилась на его запястья.

ХРУСТ!

Иида вскрикнул, его пальцы непроизвольно разжались. Лакированный футляр упал на залитый кровью пол, скользя по циновкам.

Наемник в окне, видя, что добыча ускользает, ныряет внутрь, выставив вперед нож-танто, но я уже в движении. Я перехватил футляр ногой, затем оттолкнул его движением стопы в сторону раненой женщины, и одновременно с этим развернул клинок острием к врагу.

Наемник замирает. Он видит мой взгляд – взгляд человека, который только что прошел сквозь сталь, свинец и туман, не дрогнув. Он понял, что золото Токугавы не поможет ему купить жизнь, если он сделает еще один шаг.

– Уходи, – мой голос звучит тише шелеста дождя, но в нем слышен приговор. – Твои товарищи кормят ворон снаружи. Ты хочешь присоединиться к ним из-за куска лака и старой бумаги?

Наемник замер, и на мгновение время в лавке остановилось. Он смотрел не на мой меч, а прямо мне в глаза, и в этом взгляде не было ненависти – только холодный расчет и профессиональное признание равного. Он видел мой след в тумане, видел гору трупов у порога и понимал: следующий его шаг означает верную смерть.

Он не стал бросаться в самоубийственную атаку и не проронил ни слова в ответ на мой вызов. Вместо этого он медленно, не разрывая зрительного контакта, убрал нож-танто в ножны. Это был короткий, почти незаметный кивок – дань уважения мастеру от мастера.

Затем он просто сделал шаг назад. Пока Иида за моей спиной продолжал скулить и захлебываться собственным страхом, наполняя комнату жалкими звуками, наемник исчез. Он не спрыгнул, не зашуршал гравием – он просто растворился в серой хмари за окном, словно его там никогда и не было. Без единого звука, без лишнего движения. В лавке осталась только вонь пороха, скулеж предателя и звенящая пустота там, где мгновение назад стоял достойный враг.

Туман начинал редеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона утренней зари. Лавка «Смеющегося Будды» превратилась в решето, но она выстояла.

Женщина медленно поднялась, опираясь на стену. Она подняла футляр и посмотрела на перебитый золотой шнур:

– Ты спас не просто списки, ронин. Ты спас тысячи людей от ножа в ночи. Иида… он ответит перед своим кланом, если у него осталась хоть капля смелости не покончить с собой.

Затем она продолжила:

– Меня зовут О-Рин. Мой путь лежит в Киото. Списки должны быть уничтожены там, где их никто не найдет. Но дорога всё еще полна теней.

Когда туман окончательно рассеялся, стало видно, что младший самурай клана Иида все еще жив, хотя и находится на грани забытья. Он так и остался сидеть, привалившись к пробитой пулями стойке, баюкая свою раздробленную руку. Его лицо, испачканное гарью и слезами, выражало не ярость, а глубокое, опустошающее оцепенение человека, чей мир рухнул за одну ночь.

Я подошел к нему и бросил взгляд на его рану. Кровь почти перестала сочиться, но рука висела плетью – он больше никогда не сможет держать меч так, как раньше.

– Твой наставник предал и тебя, и твою честь, – произнес я, глядя на Ииду, который всё еще скулил на полу. – Но ты остался на месте, когда свинец прошивал стены. В этом было больше мужества, чем во всех его словах.

Юноша поднял на меня затуманенный взор. В нем не было благодарности, только немой вопрос: Что теперь?

– Ты выжил там, где должны были погибнуть все, – добавила О-Рин, проходя мимо. – Уходи в горы, парень. Забудь о списках, о кланах и о войнах, которые ведут старики. Найди себе другую жизнь, пока солнце еще встает для тебя.

Туман рассеялся, открывая чистую дорогу. Иида остался скулить на полу, а я снова стал тенью на тракте Накасэндо. Мой нож был остр, мой шрам молчал, а впереди ждал новый горизонт, где солнце всегда встает над кровью и честью.

– А где монах? – вспомнил я.

Монаха нигде не было. Ни у очага, ни в подполе, ни среди тел нападавших. Казалось, он просто растворился в воздухе в тот самый миг, когда прогремел первый залп аркебуз. Однако когда я подошел к перевернутому точильному камню, то заметил три вещи, которые заставили меня задуматься:

Одна из пуль, прошивших бамбуковую стену, должна была попасть монаху точно в грудь. Но вместо этого я увидел аккуратно срезанную пулю, лежащую на полу. Свинец был разделен надвое так чисто, будто его резали не в бою, а в ювелирной мастерской.