Тимур Айтбаев – Смерть для бессмертных (страница 43)
Он застает ее в объятиях некой пока еще неизвестной красавицы с безупречным телом — не тощим, но и не полноватым — просто отличные пропорции, приближенные к идеалу — в меру налитая грудь, отличные упругие, но все же хорошего размера ягодицы, аппетитные бедра.
А лицо… черт возьми! Это лицо! А глаза!
— О! Карлейн! — улыбается Кара, касаясь своей груди рукой — и вот это действие не находит в его душе ни малейшего отклика. Зато то, как эта незнакомка коснулась сейчас пальчиком своей нижней губы…
«Что со мной?» — не понимает Карлейн, впервые в жизни возжелав женщину.
— Карлейн, — обращается к нему эта богиня, — признаться, я искала встречи с тобой весь вечер. И надела для этого свое самое… аппетитное платье. А сейчас… ты видишь меня во всеоружии.
Кара улыбается.
— Карлейн, — снова произносит эта красавица его имя, — если ты сейчас выйдешь из комнаты на минутки три, то мы с Карой оденемся и… возможно, все же отыграем нашу встречу? А потом… разденемся уже втроем? Ты же, наверное, захочешь раздеть нас сам? Ты же не против, Кара?
— Мы же уже это обсудили, — улыбается Кара, поглаживая коленку этой красавицы.
— Так что, Карлейн?
И Карлейн выходит, предварительно кивнув головой. Закрывает за собой дверь и понимает, что детородный механизм, который всегда активировался исключительно силой его мысли, в данный момент включился самостоятельно — без его на то воли.
***
Хейзел молил Акву ответить, но либо она не слышала, либо не хотела слышать, либо попросту не могла ответить, но уже спешила на помощь. В любом случае, прямо сейчас они были в комнате втроем — он, который тоже не взял свою шкуру, как и мать, сама Элеонор и этот жуткий старик, на которого сейчас Хейзел набросится и попытается выдавить глаза.
— Я так понимаю, мальчонка не хочет, чтобы всё вышло по-хорошему? — старик хищно улыбается. Пацана он вырубит чем-нибудь, но пока не решил, чем — ведь его нельзя было убивать и тяжело травмировать. А вот с Элеонор… с этой красавицей-волчицей… он мог делать всё, что захочется — и убить в конце. Вот только пацана здесь быть было не должно. Это немного затрудняет всё то, что должно случиться.
— Хейзел, прошу… уйди. Пусть он отомстит. Он имеет на это право.
Паренек начинает тяжело дышать, и старик понимает, что тот сейчас набросится на него — ярость так и читается в его глазах. Хорошо, что к такому развитию событий он готов.
Хейзел прыгает — совершает настолько мощный прыжок, что должен был бы долететь до колдуна и тут же воткнуть свои большие пальчики ему в глазницы. Но вместо этого его траектория прерывается неизвестно откуда взявшимся табуретом — он прилетает в Хейзела справа и отбрасывает в сторону. И, еще до того, как он успевает встать — его приковывает к стене деревянный стол, а затем в его сторону устремляются четыре металлических предмета, но падают на пол на полпути, что связано с атакой Элеонор — теперь уже она бросается на колдуна, но получает удар огромным шкафом.
Все предметы двигаются силой мысли — колдун оказался очень мощным телекинетиком, вот только самих людей, видимо, отталкивать он не мог — ему нужно было нечто неодушевленное.
Хейзел отбрасывает от себя стол и вновь бросается на старика, воспользовавшись его отвлечением на Элеонор. И почти успевает. Каких-то двадцать сантиметров отделяют мальчика от колдуна — но в него вновь врезается что-то тяжелое — на этот раз он даже не понял, что это. Но было абсолютно точно больнее.
И, едва он успевает понять, что лежит на полу — как его руки и ноги придавливаются к полу металлическими скобами, которые раньше были чем-то иным, но Хейзел понятии не имел, чем именно. Сейчас он видит, как мать пытается наброситься на колдуна, но тот снова отбрасывает ее тем самым столом, которым совсем недавно он придавливал к стене самого Хейзела.
Мать падает рядом с кроватью. С ее виска спускается тонкая струйка крови. Кажется, уголок стола угодил ей по голове.
— Наконец-то, — говорит старик. — Сколько… лишних телодвижений. Не люблю я… такие прилюдии.
Он подходит к матери Хейзела и поднимает ее, кладет на кровать. Облизывает ее лицо своим языком, отчего она морщится.
«Не трогай её! Ублюдок! Дрянь! Я убью тебя!!!» — хотел бы сказать Хейзел, но говорить он мог исключительно в своих фантазиях. Он снова пытается вырваться, освободить руки, но те слишком плотно прижаты к полу.
— Кажется, у нас свидетель, — говорит старик. — Прикрою-ка я ему глазки, да? Всё же… травмировать детскую психику… ну зачем? Мне спасибо за это не скажут.
«А кто… должен сказать спасибо?» — спрашивает Хейзел в своей голове, но ответить некому — Аквы здесь нет. И, скорее всего, уже не будет…
Старик проходит по комнате, хватает нечто наподобие шарфа и подходит к волчонку. Смотрит в его глаза.
— Укусишь ведь, да? — ухмыляется. А затем отпускает шарф — и тот самостоятельно приближается к его лицу, а затем напрочно завязывается вокруг головы — комната погружается во мрак. Теперь он мог лишь слышать и чуять. Но вот видеть, что делает этот ублюдок с его мамой… он не мог.
— Итак, — потирает ладони колдун, глядя на корчующуюся на кровати графиню, — на чем мы остановились, моя радость?
Он подходит к ней очень медленно, растягивая удовольствие.
— Муженек твой, поди, сейчас седлает кобылку какую-нибудь. Но ты не расстраивайся, радость моя. Я сейчас тебя тоже порадую. Тебе тоже будет хорошо, — он залезает на нее сверху, сжимает ее щеки в одной руке и приближается. Целует в губы и едва успевает отстраниться, чтобы не дать ей укусить себя за губу — а ведь она почти схватила его! — Конечно, если будешь себя хорошо вести! Если будешь вот такой… то вместо ночи наслаждений… тебя ожидает…
И Элеонор кричит, когда в ее левую руку вонзается какой-то острый предмет — прямо в кисть. Она поворачивает туда голову — это кочерга!
— В следующий раз она будет раскалена, — едва он успевает это сказать, как пламя в камине вспыхивает. А в следующий миг кочерга направляется прямо туда — в огонь. — Я выжгу у тебя графский герб на лице, на сиське и на жопе! Только попробуй снова укусить меня, шавка! Псина ты вонючая!
Кажется, его лицо немного успокаивается.
— Хотя что это я говорю? Какая же ты вонючая? Прости меня, моя карамелька, просто… я разозлился. Ты очень… очень вкусно пахнешь, моя радость! Моя хризантема! Моя роза… в кусте шипов!
И его губы впиваются Элеонор в шею. Его костлявые пальцы держат ее запястья, но затем опускаются вниз. Она понимает, что может сопротивляться, но в то же время осознает, что это попросту глупо. Без своей шкуры, которую нельзя было снимать никогда, она попросту бессильна. А эта шкура… так близко… но так далеко…
За попытку броситься к ней она просто получит ожог и шрам на всю жизнь. Как же плохо, что сегодня не полнолуние — тогда бы шкура была ей на хрен не нужна.
Закрыв глаза, она пытается не расплакаться, но все же слезы прорываются сквозь сомкнутые веки — и их тут же слизывает это животное, этот монстр.
— М-м-м! Солененькие! Как раз с сладенькому! — и смеется. Смеется и мнет руками ее грудь, отчего ее губы и руки начинают трястись. Она не сможет. Не сможет позволить ему сделать это. Даже если он убьет ее. Но она не отдастся больше никому. Никому, кого не захочет сама.
И потому она пытается ударить его рукой. Целится в ухо, но мажет. Удар получается не таким сильным, каким мог бы быть. Старик приходит в себя еще до того, как Элеонор успевает спуститься с кровати — и тут же наносит ей удар прикроватным столиком прямо в спину.
Издав крик, она падает на пол. Старик вновь бросается к ней, вновь поднимает и кладет на кровать.
— Тупая дрянь! Не хочешь по-хорошему?! Не хочешь?! Я ведь могу вовсе и не быть нежным!
Он бьет ее по лицу. Затем еще раз. А затем хватается за рюшечки ее платья — и разрывает его, весьма сильно увеличивая границы декольте. Разорвав верхнюю часть платья, теперь он срывает то, что имитирует бюстгальтер и наслаждается видом на ее грудь.
— Прекрасна! — говорит он и трогает ее губами. — Я бы мог их целовать, знаешь ли. А могу и… укусить. Сильно укусить. За сосок. До крови. Что тебе больше по нраву, графская подстилка?
И тут дверь срывается с петель к чертовой матери.
Пламя в камине моментально гаснет.
В комнату заползает тьма — сама чернота с сотнями глаз. Старику кажется, что он видит алые глаза повсюду. А затем, объятый черным дымом, в комнату врывается граф. И веет от него таким ужасом, что колдун готов прямо сейчас обделаться — в жизни ему не было так страшно.
Ему внезапно кажется, что в прошлый раз, когда он тоже только и успел обнажить грудь одной эльфийке — тут же явился ее парень, после чего старик потерял немало зубов и оказался в темнице. Во-первых, абсолютно точно намечается некая тенденция. А во-вторых, по взгляду графа и неким внутренним ощущениям старик внезапно понял, что эта тенденция тут же и завершается, ибо этот случай, кажется, последний.
Граф смотрит на сына, прикованного к полу, затем смотрит на старика, сжимающего грудь его пока еще жены, а затем на саму жену, которая тоже оборачивается к своему супругу и улыбается.
— Здравствуй, милый, — говорит она. — Рада тебя видеть.
Старик понимает, что обмочил штаны, до того, как его пожирает огромная черная пасть с миллионами острых клыков.