Тимур Агаев – Тайны Небес 3 (страница 1)
Тимур Агаев
Тайны Небес 3
От автора
Здравствуй, дорогой читатель! Приглашаю тебя на диалог. Он будет на тему того, чем же на самом деле является любовь. Буду безмерно благодарен, если примешь моё приглашение.
Но для начала хотел бы зайти с иной стороны. Любовь спасет нас от боли, но что же представляет из себя боль? Замечалось ли тобою, что мы всегда стараемся придать ей смысл? Иногда — незаслуженно.
Почему даже боли нам важно давать смысл?
Не жизни, не миру, а боли.
А если бы не было боли? Я объясню человеку, что не способен чувствовать боли ни физической, ни душевной, смысл боли? И каким был бы этот человек? Он верил бы в эти смыслы?
Проведём мысленный эксперимент, никто не против? Несомненно, я против того, чтобы вредить, но что если в теории навредить тому, кого человек, не способный ни к какой боли, любил бы всем своим сердцем, разве несмотря на это не ощутил бы он боли в своей душе? Разве в таком случае невозможное не стало бы возможным? Что бы он почувствовал, как не боль? Если не боль, можно ли было утверждать, что он любил? Была бы в мире любовь без возможности чувствовать боль? Если бы предстала передо мной богиня философии, то этот вопрос задал бы прежде всего. И услышал бы, наверное, то же самое: человек любит, ведь знает боль. Но в то же время человек знает боль, потому что любит. Потому может любить искренне, безмятежно, даже по-детски.
Мы можем чувствовать привязанность, в том числе — привязанность к предметам, совокупности предметов, объекту или объектам. Почему? Поскольку вещи для человека могут иметь не только физическую, но и абстрактную ценность. Эта абстрактная ценность может вызывать чувства, так как чувства исходят из ценности, как и чувство привязанности. Итого как собака любит человека и привязана к нему, так и человек может любить и быть привязанным к вещи. Куртка, подаренная любимым дедушкой, разве может быть человеком не любима? Но и не это ли — в основе рабства от вещей?
Не это ли становится базисом привязанности человека к неоправданно дорогим вещам? К ненужной роскоши, как и к привязанности к мнимому чувству важности, что она давала бы? Следовательно, есть любовь бессмысленная? Как и к людям, так и вещам? Бездушная любовь ради мнимого положения губительна, а создание уз через душу и любовь к душе чужой, в том числе и сокрытой в предмете, имеет смысл? Но почему именно такие условия мы ставим перед любовью, чтобы разгадать её искренность, или у каждого она своя? Может, даже та самая роскошь искренне любима, не с точки зрения денежного их эквивалента (ведь любовь не только ценность, и тем более не ценность финансовая точно), а с точки зрения символа самодостаточности и силы? Может, это попытка доказать хотя бы самому себе: «Теперь я не слабый, теперь всё иначе!».
И даже погоня за популярными вещами может быть лишь инстинктивным желанием показать: «Вот видите, я теперь свой, не делайте мне больно». И чем меньше смысла в роскоши, тем больше в таком восприятии рождается мысль: «Я могу быть сильным и значимым и без этого».
Так где любовь, а где рабство? Каждый сам даст на это ответ. Как и, разумеется, ответит на вопрос, что такое любовь, также каждый для себя сам. Ответ этот может меняться, ведь неважно, что говорит разум, пока чувствует и способно любить наше сердце.
Пролог
Жестокость и агрессия есть проявление животного, звериного естества человека. И ровно как человек считает себя разумным, настолько же страшным может быть и его неразумность. Гавриус хорошо помнил тот день, когда всё изменилось. Он хорошо помнит, когда человеческая ненависть переполнила необходимые рубежи, чтобы сдерживать себя. И он знал, что рано или поздно это закончится. Закончится закономерно, закончится жестоко, закончится так, как повелит животное естество.
— Нужно быть жестоким, чтобы выжить.
— Вам сейчас нужно быть жестоким, чтобы выжить?
— Нет.
— Тогда почему вы так считаете?
— Почему вы считаете, что яблоко — это яблоко?
Аудитория молчит.
— У кого-то есть предложения?
— Потому что оно пахнет как яблоко, выглядит как яблоко, и на вкус — яблоко?
— Отлично, вы вспомнили «Утиный тест». А теперь попробуем доказать следующее утверждение: «Яблоко красное». Как вы можете доказать, что яблоко красное?
— Потому что красное яблоко выглядит... как красное яблоко?
Гавриус подошёл к доске и начал что-то активно писать. Справа он написал слово «Красное», а слева — «Яблоко». А после сказал:
— Нам нужно разделить утверждение на составляющие и начать разбирать. Сначала нужно доказать первую часть утверждения. «Красное». Как можно доказать, что нечто является красным?
Из аудитории кто-то выкрикнул:
— Посмотреть на него!
— А если вы являетесь дальтоником?
После долгих размышлений кто-то пробормотал:
— Узнать в сети...
— Верно! Узнать информацию. Можно так. Но как вы её докажете? Либо опровергнете? Что нужно, чтобы что-то было красным?
— Мы должны воспринимать это, как красное... — послышался совсем уж тихий-тихий голос из конца аудитории.
— Отлично! Мы должны воспринимать что-то, как красное, чтобы оно было красным.
— А если мы — дальтоники?
— То значит, для нас яблоко не красное! Понимаете? Если бы мы не знали, что такое красный, то мы бы тоже старались описать это иначе. А как доказать «Яблоко», вы уже знаете...
Гавриус вытащил из-под стола два красных яблока: одно было настоящим, другое — игрушечным. И сказал:
— Как вы можете заметить, оба этих яблока выглядят красными, так?
— Так. — произнесли ученики хором.
— И оба этих яблока выглядят, как яблоко. Так?
— Так...
— Но... на вкус, и ощупь, они...
— Разные.
— Почему мы считаем одно яблоко игрушечным, а другое — настоящим?
— Одно мы можем съесть. — выкрикнула та же девушка, что и заявила тогда про поиск в сети.
— Гениальные решения просты, и вы правы, игрушку съесть нельзя. Но она игрушка только с нашей точки зрения. Мы видим, что это — игрушка, но что если бы мы ели пластмасс? Тогда она была бы едой?
— Значит... Почти всё зависит от нашего восприятия? И если оно было бы иным, то и воспринимали бы этот мир иначе?
— Вы до чертиков правы. Также стоит отметить, что если вы назовёте всё верное «неверным», а неверное — «верным», то с точки зрения языка слово «верно» будет обозначать «неверно». Так устроен наш язык.
И тут в кабинет заходит девушка Гавриуса. Гавриус расплылся в улыбке и направился к своей возлюбленной. Обняв её, тот слегка поцеловал её в щечку, проявив нетерпение к желанию расцеловать её полностью, ведь он так соскучился. Такова любовь. И где она была столько времени? Только Гавриус хотел спросить, как вдруг она сказала:
— Люди собрались. Они хотят...
Они хотели убить её. Убить, но не потому, что ненавидят, а потому что прежде всего искренне бояться. Люди видели в ней монстра, причём душа которого была скрыта от их глаз и открыта лишь одному. Это вызывало вопросы, а после — страх, в результате которого постепенно, практически незаметно, но планомерно зарождалась ненависть. Сердца людей что могли быть наполнены любовью и понимания, черствели под воздействием страха, а их зрачки наполнялись злобой. Рано или поздно всё должно было закончиться, ведь гнев глупцов никогда не знает своих границ.
И всё закончилось. В тот же день, в течении часа. И теперь слова о личностном восприятии мира для Гавриуса звучали уже совсем иначе. Подтверждает ли это его теорию или наоборот, утверждает агностицизм уже в абсолютном его виде, неизвестно, но с тех пор душа его была пуста, а разум заразился жестокостью. И он обещал вернуться в мир людей, рано или поздно, и пусть плату за грех совершат их дети либо внуки, но плату эту он жаждал заполучить в виде крови. И то было отражено в книгах, что тот направлял людям, чтобы они помнили. Таким образом, каждое новое напоминание о Гавриусе становилось вестником грядущего апокалипсиса.
Он выстраивал целую систему между мирами — и назвал это Небесами. Он возжелал иметь в своём подчинении весь род людской, а кто не имел бы желания подчиниться, те были бы изгнаны или брошены на задворки судьбы, без возможности вернуться. Для той карательной миссии была собрана Небесная Гвардия. Но лишь один вопрос тот заглушал в своей душе, душил его, но тот всё равно набирался сил заявить о себе — стал бы тот счастливым, застав кровь? Или он просто не мог забыть о своей трусости, где сбежал, не защитив свою любовь либо не сгорев вместе с ней.
Долгие столетия Смертники собирали его тексты. Они хранили их в особенных помещениях, с виду лишь немного напоминающих библиотеки, копировали и перепечатывали. Их называли безумцами, грежущими об апокалипсисе и рабстве. Люди жаждали верить в лучшее, верить во спасение, при этом не желали спасать себя самих, передавая ответственность за свои души в руки кому угодно, лишь бы подальше от своих собственных.
Смертники думали, что рабство спасёт их, что оно естественно в рамках выживания и поклонения эльфам. Эльфы были возведены на пьедестал, некогда занимаемый богами, и чем дальше, тем больше образ Гавриуса отходил в их глазах от истинного и преображался в нечто совершенное, в абсолюта, принимал безопасную для психики форму. Человек не желает считать себя или свой род виноватым, но с удовольствием примет положение раба, когда этого требует сила. Он не возьмёт в руки оружие, он создаст идею, где идеализируется рабство. И то есть высший ад для него, ведь и само человечество длительно выходило из этого болота, и чуть не увязло вновь не так давно, и возвращение в это болото значило бы бессмысленность жертв за свободу и смерть. Но столь субъективный и отстранённый от действительности образ Гавриуса дал им возможность верить в лучшее, к чему всегда так тянется человек. Но не гораздо приятнее ли знать дикую правду, чем купаться в сладостной лжи?