Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 86)
«Значит, — убедился Луций, — Кривощёкий и впрямь бежал за телегами, как пёс… на четвереньках…»
Он сам спокойно и во весь рост шёл вдоль этого следа — бурьян, почти непроходимый для всех прочих, расступался перед ним, как раз на ширину его шага, и смыкался следом, не колебля своих верхушек и оставаясь неподвижным для взгляда извне. Вот обнажилась впереди горловина ворот, служащих Храмовой Стене одновременно и проходом, и углом — одним из пяти… Здесь сорняки была потоптаны лошадьми, но оставались примятыми недолго — лишь ещё виднее очертив тележное русло.
Телеги промяли через Площадь довольно глубокую колею.
«Да, — невольно удивлялся Луций, подходя ближе, — сколько же золота они сюда привезли?!»
Как новому Наместнику, ему лучше следовало бы спросить их: «Раз так велики сохранённые вами богатства — сколько подношений вы утаили? Как сумели вынести их из Колодца? На что вы рассчитывали? Как посмели испытывать терпение тех, кто наделил вас властью?»
Конечно, он так и спросит… Осталось совсем недолго.
Перешагнув через колею, как через побеждённого врага, Луций ступил на Храмовую Площадь…
Булыжник признал его и отозвался едва заметной поначалу, но с каждым шагом всё крепчающей каменной дрожью. Бурьян прощально прошелестел, отсалютовав ему вслед, и остался позади — на Площадь бурьяну не было ходу. Но Луций уже не нуждался в укрытии — шёл через Площадь не таясь. Там, у гранитного жерла Колодца, стояли рядком последние телеги, и копошились вокруг них согбенные полуголые фигуры. Отсюда Луций уже хорошо чувствовал Колодец — тот пытался протрубить Зов Великого Гнева, который враз отожмёт все соки из этих нечестивцев, и заставит их хрипеть и ползать под его, Луция, босыми ногами, но… что‑то по-прежнему незримо перекрывало Колодец, густело поверх жерла, будто плёнка на только что сваренном молоке…
Луций нахмурился… Он до сих пор слышал оттуда непрекращающийся звон — по‑прежнему шуршала кисть, ометая окрестный камень, и озвякивало золото, соскальзывая в бездну с самого края…
Значит, его уловка сработала лишь наполовину. Ритуал, что проводили на Площади — так и не был прекращён из‑за вести об убитом Болтуне. Быть может, эта весть ещё не долетела до них?
Луций нервно ускорил шаги. Что-то тут было не так… До сих пор слишком уж пустой была Храмовая Площадь… слишком тихой. Засада? Он посмотрел на окружающие Площадь дома, в которых селились Духовники и жандармское начальство, но все дома были глухи, к Площади не выходило ни одно из их окон — будто обитатели этих домов и сами не очень‑то горели желанием ежедневно любоваться на Колодец. Домовые кровли тоже были на вид целыми и ровными — черепица везде прилегала плотно, нигде не было заметно возможного стрелкового укрытия.
На что же они надеялись?
Ему ведь было сказано: ЭТИМ УТРОМ, ЕДВА ТЫ ПЕРЕШАГНЕШЬ КАМЕННУЮ ЦЕПЬ, ЕДВА ВСТАНЕШЬ НА ЛЮБОМ КАМНЕ У САМОГО ЖЕРЛА — ВСЕ ЖИТЕЛИ ЭТОГО МЯТЕЖНОГО ГОРОДА СТАНУТ ПОДЧИНЯТЬСЯ ТЕБЕ!
Но они — до сих пор не сдавались! Так и продолжали стоять между Наместником и его могуществом… заслуженным… выстраданным. Жалкие упрямые людишки! Он не мог больше ждать! Не был согласен медлить более ни минуты!
Но Колодец — молчал… Луция это сердило до бешеных кругов перед глазами. Что за досадная помеха? Всего одна монета — была способна заставить его молчать. Одна монета — один короткий миг ярости, так и не находящей выхода… Он сам готов был орать, выражая свой гнев — горло крутило от ненависти к людям, только оттягивающим неизбежное… Но за монетой следовала другая… потом ещё одна… ещё… Размеренно и непрерывно — в точности так, как донёс ему Кривощёкий…
Вот, погляди‑ка… они только что перевернули и высыпали очередной мешок. Монеты отлетали, едва не соприкасаясь краями. Волосяная кисть ритмично двигалась — туда-сюда. Орудующий кистью Духовник сопел, то и дело перекладывая её из одной натруженной руки в другую. Все прочие — и жандармы, и прикованные к телегам возчики, и землекопы — просто смотрели, не отрываясь…
«На что вы надеетесь, глупцы?! — хотелось заорать им Луцию. — Может ли быть наполнен Колодец, вырытый для того, чтобы стать однажды бездонным?!»
Именно потому, что все взгляды на Храмовой Площади были направлены в одну точку, Луций и сумел подойти так близко незамеченным.
Он ступал мягко, едва сдерживая гнев… да и нескончаемый монетный звон не давал человечьим ушам расслышать его приближения. Ближайший жандарм заметил его случайно. Он оглянулся вдруг на Луция, и зрачки его панически расширились, словно в неглубокую лужу с размаху плюхнули камнем… Жандарм сделал неуклюжее движение — подхватить винтовку, на которую до этой минуты так беспечно опирался…, но Луций уже завершил последний шаг, их разделявший… и, невесомо взметя кирку прямо от земли — ударил!
Кирка, как и было ему обещано, оказалась не тяжелее орехового прутика — и замах, и удар, проломивший голову жандарма вместе со стальным вкладышем козырки, не стоили Луцию ни малейшей толики усилий. Жандарм осел, как пугало, сдёрнутое с кола… и, пока он валился, на его лице обмороком проступало недоумение.
Потом брякнула о мостовую выпавшая из рук винтовка — колючее острие штыка раздирающе чиркнуло по камню…
И тогда обернулись все…
Кровь растекалась от пробитой жандармской головы, почему-то скворча на холодном утреннем камне, как масло на сковороде.
До чёрного жерла оставалось пройти пять широких шагов, и первый шаг Луций успел сделать, пока они, округляя глаза, пялились на это расползающееся пятно.
Второй шаг был стремительным прыжком — Луций сиганул через каменную цепь, снятую с опор. Жандарм, стоящий вполоборота, успел бы ему помешать, но то ли растерялся, то ли оцепенел от страха — сделал лишь вялое движение следом, потянув палаш из ножен.
Луций приземлился, шлепнув о булыжник босыми пятками, и рыкнул на попавшегося на пути совсем молодого Духовничка, заставив того шарахнуться прочь… Духовничок был — как лист, безвольно носимый ветром и, должно быть, сам чувствовал себя листом — его тут же отмело в сторону, только края рясы затрепетали…
Луций шагнул в четвёртый раз, ныряя под непомерно длинные, костлявые руки того Духовника, что ворочал мешки. Они были очень сильны на вид, эти руки — цепкие клешни, и жилы на запястьях, толщиной с плетёную верёвку. Такими руками можно было задушить лошадь, или выдрать с корнем небольшое дерево… и они, конечно, мгновенно сломали бы Луция поперёк хребта, но — промахнулись, шумно и бесцельно облапив воздух. Не тратя времени на замах, Луций вонзил рукоять кирки в его бледный, испещрённый бисеринами пота, живот. Расщепленный комель рукояти прорвал кожу и зацепил что-то жизненно важное в его нутре — Духовник с тонким свистом выпустил воздух из перекошенного рта и тоже начал валиться набок…
Совершая пятый, самый последний шаг, Луцию снова пришлось подпрыгнуть… Духовник, раскоряченный среди рассыпанного золота, бросил кисть и потянулся к нему снизу, едва не сцапав его за промежность… у Луция всё там панически подобралось. Но стоило кисти прекратить метущие движения, стоило золотым монетам перестать осыпаться в Колодец — мостовая вдруг дёрнулась под ногами, будто собираясь вздохнуть, и калёная дрожь разом шевельнула всю Храмовую Площадь от края до края… Духовник взвизгнул от ужаса и снова ухватился за кисть… А Луций — в последний раз коснулся ногой поверхности земли…
Это была зализанная грань гранитной глыбы, что окаймляли само Жерло… следующий шаг уже предназначался пустоте и уводил его в пустоту…
Падая, Луций даже успел осознать, что именно случилось с ним сейчас… Утро! Первый выдох тумана, что осел на глыбе и сделал её такой скользкой…
Темнота распахнулась перед ним — запах разрытой земли, теснота каменной утробы, далёкие сполохи светящейся со дна гнили, зовущие на самую глубину. Луций несколько раз перевернулся в полёте, почувствовав щеками шершавую близость каменных стенок, но так и не коснувшись ничего в этой темноте. Падение всё длилось и длилось… Луций решил было, что оно не окончится никогда, но после очередного переворота — снизу вдруг ринулось на него невидимое, но так явственно ощутимое Дно.
Луций ведь уже вываливался из окна не так давно, и ему было не впервой падать с большой высоты. Он верил до последнего, что ему нечего бояться — Глина сбережёт своего Наместника, неудачно шагнувшего мимо пьедестала, на котором перепуганная паства вскоре возведёт ему статую для поклонений… Каким глубоким не окажется Колодец — Глина на Дне его станет мягкой, как перина… Так было ему обещано.
Он рухнул плашмя, расплескавшись по Дну, словно сырое яйцо, оброненное на пол.
Что-то хрупкое сломалось и рассыпалось под ним.
Весь воздух, собранный в груди для нерастраченного крика — выбило вон единым махом. Луций заклекотал горлом, заново выцеживая воздух из окружающей его темноты…, но воздуха хватило лишь на половину короткого вздоха.
Он потянулся руками к своему лицу, но не смог толком пошевелиться — что‑то острое и кривое, похожее в темноте на сломанные рёбра человеческого скелета, проткнуло ему руки в нескольких местах… Да, наощупь это и были именно кости… ломкие, сотлевшие от времени. Он лежал в ворохе чужих костей, будто в груде глиняных черепков.