Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 85)
Собака выпрямила передние лапы и привстала, насколько смогла, чтобы посмотреть, чего они возятся…
А-а-а… вон в чём было дело… Нож, рукоятку которого она ошибочно приняла за кость, теперь торчал из живота «плечистого» и, должно быть причинял тому дикую боль — он не сдавался, всё порывался ещё как‑нибудь огреть «расстёганного», кулаком или коленом…, но всякий раз осекался и не доводил удар до конца. В конце концов, он ослабел… «Расстёганный» освободился от его хватки и встал, оскользнувшись в крови и неловко наступив старшине на бороду.
Лицо у «расстёганного» — было злым, но по‑прежнему испуганным. И ещё собака безошибочно распознавала на нём неуёмную жадность — едва порадовавшись, что остался в живых, «расстёганный» тут же потянулся за спасшим его ножом, с явным намерением извлечь его из тела и забрать себе. Собака не видела лица «плечистого», тот теперь лежал на боку, но была рада, что нож с костяной рукоятью «расстёганному» всё‑таки не достался — в умирающем человеке ещё оставалось достаточно сил, чтоб хотя бы этого не позволить…
— Ну, и хрен с тобой! — сказал тогда ему «расстёганный», выпрямляясь. — Сдохнешь — и то ладно…
Он поспешно отступил на пару шагов назад, когда «плечистый» пошевелился в ответ на эти слова.
— Уда… — сказал лежащий… и плюнул кровью себе на грудь. — Сколько? Сколько… они заплатили тебе?
Оскалившись, «расстёганный» обошёл телегу и по самое плечо засунул руку в солому, выстилающую дно. Но… позвенев спрятанным, передумал его доставать и показывать.
— Сколько надо, столько и заплатили! — отрезал он. — Обозному старшине — может, это и мелочь… А мы — люди простые.
— Сколь… ко?
— Да уж я не шибко грамотей, чтоб такие деньжищи перечесть… — вроде даже смутился перед ним «расстёганный». — Пальцев у меня не хватило… — он растопырил обе пятерни — обе были грязные, но правая сильнее была измазана кровью. — Да, и у нас двоих, если б ты, кум, таким упрямым не был — тоже не хватило бы… Вот было б нас трое — тогда… может быть.
— Будь ты… — начал «плечистый», но воздуху ему не хватило.
— Но-но… — перепугался «расстёганный», и не дал ему договорить ритуальной фразы. — А, ну — чур меня!
Соорудив из пальцев пятиугольную фигуру, он наскоро плюнул сквозь неё, метя на сапоги «плечистого».
Плевок тоже был ритуальным, но удачным не вышел — собака поняла это, увидев, что плевок «расстёганного» не пролетел насквозь, как тот задумывал, а соплёй повис на одном из его же пальцев. Поняла она и то, что ей теперь следует сделать… Наверное, этого и хотела Глина, назначив собаке столь странную судьбу…
И, пока этот человек вытирал опоганенную руку о штаны и перевязывал вожжу на животе, будто тщась опять сойти за прежнего «перепоясанного» — она даже ползком сумела сократить расстояние до одного короткого броска… всё, на что у неё хватало сил. Человек как раз стоял к ней спиной и перепрятывал поглубже в соломе позвякивающее своё сокровище
Битюги первыми почуяли её приближение — испуганно фыркнули… тряхнули гривами и сошли с места, увлекая за собой и бледную кобылу тоже. «Расстёганный‑и‑наспех‑перепоясанный» отвлёкся на них, потом шарахнулся от ожившего колеса и лёг животом на тележный борт, потянувшись за вожжами. Собака высоко задрала истекающую слюнями морду и цапнула его за самое мягкое. Тот заверещал, больно брыкнул её ногами, и она отстала. Проехавшись вместе с телегой пару десятков шагов и так и не дотянувшись до вожжей, укушенный ею человек опять шлёпнулся на дорогу… и, пока поднимался, придерживаясь за мягкое место, телега успела отойти довольно далеко.
— Тпру! Тпру… — отчаянно завопил он, но лошади только прибавили шагу.
Тогда он припустился вдогонку, но прокушенная ягодица мешала ему — бежать не получалось, выходило только ковылять следом, по-утиному приседая через шаг.
В изнеможении вывалив язык, собака следила за ним, пока белёсо-пегий дым, что несло ветром со стороны города, не скрыл от её глаз и лошадей, и человека… Тогда она совсем по‑человечески удовлетворённо кивнула… как смогла отёрла лапой слюну, что так и сочилась двумя ручьями от её не способных более сомкнуться челюстей… и поползла ко второму человеку, оставшемуся на дороге.
Тот попытался что-то сказать ей… то ли погнал прочь, то ли поманил…, но собака не поняла — из‑за тех кровавых пузырей, что при каждом выдохе надувались и лопались поверх его бороды. От его живота тоже несло кровью и пропоротой требухой… и, ещё собака почему‑то почуяла хорошо знакомый ей запах мышиного дерьма — она раньше часто охотилась на мышей около амбаров, пока дворовые псы не изгнали её из города. Наверное, от мышей она и подцепила эту дурную болезнь, от которой ей сейчас так плохо…
«От мышей, — обречённо подумала собака, — всегда одни беды…»
Как, впрочем, и от всего, что приходит из‑под земли… И этот плечистый человек — наверное, тоже когда‑то подцепил ту же болезнь, что и она. Это объясняло, почему им обоим так не везло… Придя к такому выводу, собака почувствовала к человеку что‑то вроде симпатии — какого-то нового, совсем неизвестного ей чувства. Она лизнула кровь с живота человека…, но не смогла проглотить и её.
Тогда собака легла рядом, положив морду человеку на бедро, и закрыла глаза…
Ветер, сквозящий со стороны города доносил до них обоих какие‑то звуки — то ли людские выкрики, то ли щенячий скулеж… она не смогла разобрать. Потом что‑то загрохотало — взахлёб, перебивая друг друга… и ветер резко запах гарью.
Глава 45 (последняя, как собственная смерть, которая итогом жизни станет…)
Луций прошёл сквозь горящий бурьян на другой стороне Ремесленной, незамеченный никем — высунулся наружу из едкого дыма и огляделся, а потом и пересёк тёплое пепелище, так и не встретив по пути ни единого человека.
Уже достаточно рассвело и, несмотря на дым, с высокой части стены ему было хорошо видно, как настигли Кривощёкого, и как прибили. Луций равнодушно следил за этим действом, лишь подмечая — пешая цепь разорвалась, жандармы гурьбой побежали смотреть на убитого Болтуна. Забор повалили, чтоб не мешал обзору, и весь служивый народ теперь толпился там, топчась сапогами по разбросанным доскам. Постепенно съезжались и верховые. Лошади под всадниками упирались, не желая подходить ближе…
Луций собирался дождаться, когда все верховые спешатся и некому будет заметить его передвижения с высоких сёдел, но прождал долго, а они всё подъезжали — новые и новые. Наконец, он посчитал, что ждать довольно — конная шеренга, что стягивалась тугой петлей вокруг Приговоренного квартала, смешалась и рассыпалась. Да что там — по всему околотку снимали заставы и распускали разъезды.
К телу Кривощёкого уже подвели Духовника. Тот был то ли болен, то ли вмотан до предела — еле переставлял ноги, и два рослых жандарма поддерживали его с боков. Все трое, и Духовник, и его конвойные — низко склонились, чтобы рассмотреть убитого получше. Луций видел сквозь бурьян, как Духовник сделал утвердительный знак… жандармы тут же силком распрямили его и повели обратно. Наверное, так и есть — всё‑таки были его конвойными, а не помощниками…
Подоспевшее жандармское начальство допрашивало этого Духовника слишком громко, будто напоказ… так что Луцию было не только хорошо видно, но и слышно. Да, Духовник признал мятежного Болтуна-урода в догорающем подле него трупе, и немудрено — тот вполне подходил по росту, да и увечья на его лице были похожими на те, что описывал человек, которому заплатили…
Люди, толпящиеся вокруг них, облегчённо переводили дух — уф… перемогли… перетерпели этакую напасть… Кошмар, охвативший город, вот‑вот должен был рассеяться, и от осознания этого — благостное облегчение потекло даже по лицу Духовника… обильное, как слезы счастливой роженицы…
Луций криво ухмылялся, уходя прочь из окружённого квартала. Пока всё шло гладко… Конечно, Старший Духовник, придирчиво осмотрев тело, скорее всего опознает обман… Но к тому времени Луция уже не окажется в этой устроенной для него западне… О Кривощёком Луций нисколько не сожалел — его гибель не была напрасной, и свою службу он сослужил исправно, позволив своему Хозяину выиграть необходимое время… Теперь времени ему хватит! Каменные Рты обещали, что судьба Наместника решится, когда первый выдох тумана застанет его около Колодца.
Именно туда он и двигался сейчас… и туман уже курился, исподволь наползая на город с разлившихся окрестных ручьёв.
Волоча за собой кирку и не особо уже скрываясь, Луций прошёл вдоль всего Тележного спуска. Затаиться ему пришлось только единожды — пережидая, пока встречная конная кавалькада, несущаяся от Площади, не прогрохочет мимо. Следом за первыми всадниками, высоко подскакивая на ухабах, катила крытая карета Старшего Духовника, но его самого Луций не разглядел — на подножках кареты гроздьями висели Духовники рангом помельче. Их рясы, раздувающиеся на лету, укрывали господина Старшего Духовника, словно складки чёрного паланкина… Миг, и они канули в клубах поднятой пыли.
Луций на всякий случай выждал ещё немного, но было тихо. Даже собаки молчали — будто мёртвые.
Луций выбрался из Тележного, преодолев щебёнчатый подъём, и повернул на Купеческий проезд. Люди выжгли траву по всему Ремесленному, но тут — бурьян стоял вдоль заборов, как в почётном карауле. Луций снова ухмыльнулся, подумав так… Он вошёл в бурьян и сразу же узрел извилистый — будто змея проползла — и густо помеченный запахами страха и вожделения след Кривощёкого. Там, где корни бурьяна, вывернув булыжник, обнажали свежий грунт — угадывались во вмятинах отпечатки его ладоней.