Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 71)

— Так вся наша жизнь — и есть один большой шумный базар! — тотчас переключился на него старик — теперь-то совершенно искренне обрадованный тем, что есть повод ещё хоть немного потрепать языком. — Один владеет товаром, другой приценивается к нему… и оба делают вид, будто им начхать на друг на друга! Потому что оба считают, что каждый крепко держит другого за… пусть будет — за мотню, так тебе будет куда понятнее…

Симон крякнул, будто собираясь что-то возразить…, но сдержался, не стал покуда перебивать.

— Точно так, вцепившись друг другу в мотню, оба они кряхтят, когда пытаются решить — чья же хватка в этот раз окажется крепче! — вконец развеселился старик. — Ведь именно так было и с вами двоими в ту холодную ночь на границе лесов… не так ли, бывшие старши́ны?

И Луций увидел совсем небывалое — как Симон снова, уже второй раз за один истёкший час, согласился с этим нахальным стариком и даже кивнул ему, прижав к широченной своей груди плоско подрезанную бороду… в великой тоске наваливаясь на тележный задок так, что телега ещё пуще заскрипела осями.

— Игра может обойтись и без победителей…, но ещё ни одна не обошлась без проигравших! А проигрывает обычно тот, кто не сумел вовремя остановиться… — поучительно добавил старик.

— Ну… Наверное, это так, — возчик и тут не стал упрямиться… а, может, и сам пришёл к похожему выводу — за пять-то лет и у этого крепкого лба хватило на то извилин.

— Вот о чём я и толковал нашему Хозяину… — как бы подводя черту, старик обернулся к Луцию. — Наши судьбы — это игра, где вечно качаются неугомонные чаши весов… и на одной из них всегда лежит счастливый случай, а на другой — тщательный и точный расчёт. Точно так же, как вы двое играли в кости — так сейчас поступают и люди, что держат власть в этом про́клятом городе… Те люди, что ряжены в одежды из трёх разных цветов.

Луцию вдруг страшно захотелось вскочить в тряской телеге и лично рубануть этого старика киркой — прямо по его неумолчному рту, всё говорящему и говорящему, но никак не переходящему к сути, а только запутывающему их обоих всё сильнее и сильнее…

Просто по счастью случилось так, что возчик не выдержал первым:

— Глина тебя побери и выплюни, и чтоб псы вечно таскали твои кости! Снова я ничего не понял! — взвыл Симон. — Обещаешь показать, как на мощёную дорогу выйти, а пойди за твоими словами, и всё — с головой увяз в трясине…

— Это потому так, лошадиный человек, что мои слова хоть и сказаны прямиком в твои уши, но не для твоего ума предназначены… — перестал улыбаться и грозно вдруг возвысился над ним старик. — Все знают — то, что мудрый поймёт, то дурак навылет пропустит… Молчи! Дело лошади — тянуть да ушами прядать…, а её возничего дело — слушать Хозяина да вожжи вовремя натягивать. А Хозяин наш — мудрее и тебя, и меня… и он поймёт…

— Будьте оба со мной, и тогда никакая удача вам и не потребуется! — провозгласил Луций, с трудом отлепляя пальцы от рукоятки кирки.

Симон уже зло скалился на старика, по старой привычке тянул руку к левому голенищу…, но Луций, уже совладавший к тому времени с гневом, жестом остановил его:

— Ты же не станешь просить оставить тебя без заслеженной награды?

И весь воздух, набранный этой бочкообразной грудью для рыка, который, наверное, и один смог бы переломать все хрупкие стариковское кости — с тихим присвистом вышел наружу. Симон озадаченно посмотрел себе под ноги и помотал головой, далеко разбрызгивая дождь от копны волос.

— Служи мне верно, и денег у тебя вновь будет в достатке. Много больше, чем вместят твои карманы. Служи долго, и их и будет столько, что сможешь вставить золотые зубы не только себе, но и лошадям, если захочешь… Служи мне так же истово, как служил своему обозу, и тогда расчёт не ограничится одними деньгами — ты получишь свою долю и власти тоже! Сможешь владеть и повелевать целыми табунами! Все городские обозы будут подчиняться тебе! Не беспокойся об этом… А теперь — ступай… к своему куму. Ты пока больше не нужен мне здесь.

Симон поклонился ему и отошёл — туда, где Уда отводил душу, охаживая его битюга вожжами. Едва заметив это, Симон тут же прибавил шагу, почти мгновенно поравнявшись с лошадиными хвостами… Луций видел, как он специально наступил на задник Удиного сапога и, когда тот оступился и едва не упал — грубо столкнул его на обочину и отобрал вожжи.

— Ты всё-таки продолжаешь заблуждаться, Хозяин… — едва слышно возразил ему старик. — Человеку, однажды лишившемуся удачи — всегда будет о чём беспокоиться!

— Теперь, когда мы остались наедине — прекрати говорить загадками! — велел ему Луций. — От чего ты хотел меня предостеречь?

— О том, что цвета на одеждах — тоже способны смешиваться… — совершенно не вняв его приказу, продолжать гнуть свою линию старик.

Пока Луций так и не смог однозначно понять — ухмыляется тот временами, или просто оттопыривает нижнюю губу, чтобы хоть вдоволь напиться дождём.

— Пока коричневые, чёрные и голубые считают, что умеют удерживать Подземных Повелителей в Колодце… пока они кичатся и соревнуются друг перед другом, кто глубже запустил туда руку… они и в самом деле не слишком тебе опасны, Хозяин. Но всё изменится, когда они встанут в один ряд и сомкнутся друг с другом плечами…

Нет, похоже, что этот старик и вовсе не был способен говорить прямо.

А быть может, он и впрямь считал своего Хозяина куда умнее, чем тот был на самом деле, а потому — не решался оскорбить его плебейской простотой обычных слов.

И, решив пока считать, что это именно так, Луций многозначительно кивнул и замолчал — под натужный скрип колёс обдумывая всё, что было им сегодня услышано.

И болтливый старик за всё то время, что Луций думал — не произнёс больше ни единого слова.

Глава 38 (холодная, как тошная беда, что вечно ходит следом за удачей…)

Течение у самого дна было очень сильным — Кривощёкого сразу же закружило и понесло в ручье, и только благодаря этому он не вонзился башкой в топкое дно и не увяз в нём навеки. Изредка ему удавалось всплыть на поверхность — тогда он торопливо делал глоток-другой воздуха, сколько успевал… и его вновь окунало с головой в мутное и илистое.

С того уступа, где только что стоял Приговорённый дом — всё ещё что-то сыпалось, и скатывались по склону в овраг припоздавшие обломки, дробясь на лету и рябя собой воду. Душное облако расплывалось поверх, и отсюда, с воды, уже не понять было — пыль это или вознёсшийся пепел… Когда течение разворачивало Эрвина лицом к уступу, то он замечал порой серебряные дождинки, насквозь пробивающие это облако и ничком падающие слева и справа от поплавка его, Эрвиновой, головы — будто прикосновение этого облака умерщвляло всё на свете, даже сам дождь…

Потом Эрвин подумал, что некоторые из этих капель вполне могли быть и пулями — слишком уж тяжело они падали, слишком уж высокие фонтанчики выбивали из спины обезумевшего ручья. Он так и не разглядел жандармов, оставшихся на уступе, а значит они тоже вряд ли видели его — стреляли наугад сквозь разделившую их пепельную пелену и, скорее всего, уже пришпоривали лошадей, чтоб убраться восвояси.

Кривощёкий не знал, насколько далеко бьют их винтовки, но особо не опасался погони — Свайный не зря всю жизнь величался Тупиком, и дальше вдоль оврага здесь не было проложено ни дороги, ни даже пешеходной тропки, где лошадь могла бы удержаться на краю обрыва.

Он опасался лишь того, что рано или поздно его вынесет к противоположному склону оврага, и там затащит под путаницу затопленных ив. Эрвин пытался судорожно подгребать, но течение, не обращая никакого внимания на его отчаянные усилия, влекло и влекло его дальше и дальше — порой опасно пронося под накренившимися к самой воде стволами. Один раз его проволокло между двумя всплывшими со дна корягами, и Эрвин чувствительно шваркнулся о них ребрами, когда вместе с потоком переваливался через скользкие, но при этом суковатые колоды. Одна из коряг податливо крутнулась на воде, приподняв что-то, застрявшее на самом её комле…

Кривощёкий не успел разглядеть, что это было — что-то мылкое, несвежее, раздутое изнутри. Оно колыхалось, будто гирлянда мягких белёсых пузырей, шарнирно склеенное друг с другом. На миг Эрвину показалось, что в он видит сквозь толщу воды новенький, совсем не пострадавший от долгого пребывания в воде, сапог — видит очень отчётливо, и как будто бы даже жёлтые гвоздики набиты по краю подошвы…, но его снова перевернуло и окунуло с головой, и снова замельтешили перед глазами расчёсанные быстрым течением стебли… Когда Эрвин опять вынырнул — утопленника уже и след простыл, да и какие на воде следы?

Ручей изогнулся подковой, и мимо плывущего из последних сил Эрвина пошла самым краем берега притихшая в горе своём Волопайка.

Всего через несколько саженей начинался недостроенный мост — сваи вразброд стояли поперёк течения, и оно бесновалось, расшатывая их и очерчивая бурунами каждую… Тут Кривощёкому пришлось грести до судорог в плечах — чтобы не впечатало со всей дури в гудящую от напора воды просмоленную древесину… и он как-то сумел проскочить между сваями, отделавшись лишь парой синяков. Сразу за мостом овраг мельчал, и ручей расширялся, течение теряло норов — буруны уже не пенились, только бултыхались вдоль берегов широкие лопуховые листья, тесно обсиженные напуганными лягушками, да змеились стебли водяных лилий.