Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 6)
Потом — он заметил воз, что конная пара тащила куда-то попутно…
Луций и не помнил уже, что лежало на том возу… да и плевать, в общем-то, что там лежало — он не сводил восхищенного взгляда с Лентяя-коровника.
Наверное, тот мог просто догнать возничего и его еле плетущуюся колымагу, чуть ускорив шаги, и просто взять, что понравилось — никто бы ему и слова поперёк не сказал. Но Лентяй-коровник не стал догонять воза. Он сделал по-другому: чуть высунул язык и до первой белизны прикусил самый его кончик, потом, еле шевеля губами, неслышно заболтал себе под нос…
Луций слышал от многих, что Лентяй-коровник — чудовищной силы Болтун, но такого не и ожидал даже.
Тот не частил скороговоркой, не плел пальцами фигуры — всего-то прикусил кончик языка и прошептал что-то… Но правая коняга, запряжённая в воз, вдруг уронила голову до самых копыт и повалилась с прямых, судорожно сблизившихся ног… Раскрытые рты прохожих зевак выдавили дружное — Ах!.. — и оглушительный треск переломившейся оглобли перекрыл это «Ах!..» Концы лопнувших постромок — взлетели… Вторая лошадь всхрапнула, проснувшись от рывка, и упёрлась в булыжник зазвеневшими копытами — вроде устояла…, но Лентяй-коровник тут же удивленно искривил бровь, и лошадь упала так же неожиданно, как и первая — только подковы блеснули, когда она перевернулась через седелку. Воз дёрнулся за ней передом, заскрежетал и накренился, потом не выдержала ось — колесо легло плашмя, борт с треском ткнулся в мостовую и с воза посыпалось — пёстрым шебуршащим обвалом.
А Лентяй-коровник, хилый человечек в соломенной шляпе, так и не ускорив шага — поравнялся с разваленным возом и спокойно запустил руку в один из лопнувших тюков.
Было слышно, как брякает подковой елозящее по булыжнику копыто спящей лошади, да как шумно сглатывает слюну пятящийся прочь возчик. Вот как это было…
Лентяй-коровник — это сила, — подумал тогда Луций. — И управы на него нет никакой.
А говорят ведь, что он тоже был обычным Волопайским олухом. Подпаском-полубродягой, а вовсе не Болтуном, нет… Говорят, что попросил однажды что-то такое у Колодца… Луций не особо верил в эти россказни. Колодец может и слышит всё, что роится в людских головах, как утверждают Духовники, но ведь никому не отвечает обычно. Да и Духовники проповедуют — нельзя приближаться к Колодцу с просьбами, только с подношениями. Но всё равно болтают на сваях, на мостках, на задних дворах ремесленных мастерских — написано в Чёрной Книге нечто такое, что Духовники никогда не читают людям. Ведь всем известно, что только первая пара страниц для людских глаз или ушей предназначена, а все прочие — и не для их умов вовсе…
Снова что-то маетное наплыло сбоку… и снова ускользнуло тотчас, едва Луций попытался поймать его взглядом. Он встал, как вкопанный, и медленно обернулся кругом.
Ничего… Только странное ощущение трепетало на шее — будто паутинка, носимая ветром, налипла. Луций даже попробовал смахнуть её, но на шее, разумеется, ничего такого не было. Чувство это — немного было похоже на взгляд околоточного. Любой пацан такой взгляд почувствует на себе даже прежде, чем на него обернётся — будто бы рассеянно скользящий по толпе, но в тоже врямя пристальный и цепкий, оценивающий…
Но околоточного здесь не могло быть — что им делать сейчас на площади? В воскресенье-то?
Он ткнул Курца локтем и лёгким кивком показал: ну-ка, давай, во-он туда пошли…
Курц, послушно повернул, куда было велено — загородил Луция от этого взгляда… и паутинка постепенно стаяла с шеи.
«Значит, — понял тогда Луций, — с той стороны на меня и посмотрели».
Это была ерунда какая-то… Там пустовала площадь: камень одновременно и мрачно темнел, и отблескивал на солнце… и лишь Храмовая Стена возвышалась, отсекая линию прямого взгляда. Ничего там не было. Кроме Стены.
Воскресение… Ну до чего же поганый день! — всё более раздражаясь, подумал тогда Луций. — Куда ни иди — впереди будет Храмовая площадь.
Он решительно повернулся к площади спиной и зашагал прочь. Булыжник был мягок от напорошенной сверху пыли, и первые четыре шага невесомо утонули в нём, но на пятом, на несчастливом пятом шаге, этот взгляд ниоткуда снова коснулся Луция… Нет, не коснулся — обрушился, пронизал его насквозь, и обездвижил, словно его вдруг цепко схватили за затылок, прямо за волосы, заломив голову назад… Что-то тёмное укромно зашевелилось внутри его головы. Да и перед глазами — тоже враз потемнело. На какое-то мгновение навалилось ощущение полной и бездонной тьмы… Эта тьма издала звук, и тот рывком проволокся сквозь Луция — так же, как волокли когда-то бабку Фриду, зацепив крюком за исподнее…
Луций едва не свалился ничком, когда признал в этих шаркающих и скребущих движениях внутри своей головы звук чьего-то голоса… Если вслушиваться, то становилось понятно — звуки тогда начинали соединяться попарно в неразборчивое, словно на чужом языке, бормотание.
Конечно, Луций вслушивался — против своей воли.
Звук голоса мгновенно опутал его, как паутина — не та, мёртвая и сухая, что недавно почудилась на шее, а живая — липкая, обманчиво податливая, но способная при желании удержать приклеенными к себе хоть десяток непокорных Луциев. Он что было сил затряс головой, будто лошадь, выгоняющая муж из ушей: клейкие нити голоса, влекущие его в темноту, натянулись было, но, помедлив и посомневавшись — расслабились, выпустили… Луций мягко вывалился обратно, под слепящий полуденный зной… и этот голос — невесомо скользнул следом, напоследок что-то нашёптывая ему на ухо…
Он повторил за ним… сам не понимая зачем. И тотчас голос развеялся, как чей-то посторонний табачный выдох…
Глава 4 (нелепая, как поцанячья шалость…)
Луций очнулся… моргнул.
Прямо перед ним расплывалась рожа Эрвина Кривощекого — она была совсем как праздничный масляный блин, только что снятый со сковороды. Блин пестрел влажными порами. Блин щербато улыбался ему, блестя зубами на солнце. И гоготал за спиной Курц, его смех на этой жаре был препротивным и скользким — будто мыло, сваренного из не совсем свежего жира.
— Ну, ты даешь, Луц! — задыхаясь одновременно от смеха и духоты, сказали разом и Курц, и Кривощекий Эрвин. — Придумал тоже. Умора… Да на кой-она нам?
Луций насупился было, и даже подумал: а не двинуть ли по лбу обоим, чтоб заткнули хлебальники…, но всё же глянул в ту сторону, куда кивком указывал Кривощекий — там грохотала, проходя мимо, какая-то телега, медлительно перегораживая им путь. Телега была не купеческой и не торговой, какая‑то рабочая, а уж в эту пору — скорее всего Храмовая.
Она катила медленно — упаренная цокающая коняга еле-еле тянула. Каменнорожий возчик вдруг с подозрением покосился на их троицу. Луций, перехватил его взгляд и демонстративно плюнул под ноги. Успокойся, дядя! Было бы что у тебя тянуть.
В телеге, на рыжей соломе, бренчали друг о друга иззубренные кирки, да качал рукоятью совсем неподъёмный на вид, с обоих сторон сплющенный молот.
Кому придёт в голову воровать кирку, если сам обитаешь около ремесленных мастерских? Это ещё большая глупость, чем тащить из реки раздутого почтмейстера…
Однако, задетый напряжённым вниманием возчика, Луций не смог отказать себе в удовольствии… да и что говорить, потренировать свою ватагу лишний раз тоже было не грех.
Он быстро и незаметно тронул Курца за плечо… и тот, моментально включившись, двинул в обход телеги, за спину возчику… сам же Луций, вызывающе уставившись на холщовую сумку, что прыгала около дядькиного бедра, пошёл совсем рядом с тряским ободом. Возчик враз потемнел лицом и хлестнул вожжами, торопя конягу, но впереди лошадиной морды уже семенил Кривощекий Эрвин, звонко притопывая через шаг, отчего коняга нервничала, всхрапывала, мотала головой, дёргая вожжи. Возчик, отвлекаясь на лошадь, эдак выворачивал шею, следя, конечно, только за Луцием, а потому шустрому Курцу не составило особого труда сковырнуть с воза кирку… ту, что выглядела поцелее прочих.
Курц быстро отошёл и уронил её в лопухи у ближайшего забора.
Тогда Луций остановился и ещё раз плюнул — в след, оставленный тележным колесом.
Плевок был ритуальным — канул в горячую пыль и зашипел там. Кривощекий Эрвин на прощание даже помахал возчику, прикрикнув — ну, ты и тупой, дядя…
Возчик так ничего и не заметил.
— Ну как? — спросил Эрвин, отдуваясь. — Видали? Ловко я его отвлёк?!
— Нормально, Кривощекий. — снисходительно похвалил его Курц. — Это ты на Волопайке так поднаторел?
Эрвин, однако, на этот раз не обиделся на подначку.
— Да что Волопайка… — сказал он, привычно мусоля фурункул. — Какие на Волопайке коняги-то? Клячи уморенные, ещё хуже, чем эта… Я вон однажды на Громовом Тракте жандармского битюга в свечку поставил — это было да!
— Брешешь… — не поверил Курц.
— Выкуси! — отрезал Эрвин, тыча грязный кукиш. — Жандарм верховой даже козырку обронил.
— А на хрена? Чего брали-то?
— Ни хрена не брали… — почему-то сконфуженно сознался Эрвин. И тотчас высокомерно добавил. — На спор.
— Ну, Кривощекий… Ты — на спор? Скажешь тоже…
— Говорю — на спор… Я лошадей хорошо понимаю! А дураки эти — не верили.
— Сам ты дурак! — сказал ему тогда Курц. — Задаром жопой вилять перед жандармом — это ведь дурак и есть! Вкатал бы он тебе пулю меж булок, вот бы ты поспорил тогда…