Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 25)

Пока Луций, пытаясь обойтись совсем без скрипов, сползал с кровати и сам крался к окну — этот подозрительный человек уже убрался со двора. То ли его спугнул кто-то… то ли задание, которое ему поручили, он выполнял спустя рукава. Луций только и услышал, как человек удаляется вниз по Ремесленной — надо думать, к следующему приговорённому дому… И опять навалилась тишина…

Луций насторожённо вслушивался.

Далеко за оврагом, на дальних Волопайских загонах, глухо замычала корова. Сонная муха, гудя, толкнулась в стекло и замерла. Луций снова услышал шаги внизу, но совсем другие теперь — в непривычной утренней тишине они раздавались небывало отчетливо. К шарканьям подошв примешивался металлический звон — так звучит, наступая на булыжную мостовую, подкованный казённый сапог.

«Да это ж околоточный!» — понял Луций.

Да, это был околоточный. Брёл по Ремесленной, зябко ссутулившись и утопив голову в воротнике.

Луций подождал, пока тот пройдёт мимо его окна и покажет спину… потом растворил раму и, высунувшись, заглянул наверх — на край черепичного карниза. Из-под него вечно торчали пучки соломы и перьев. Самих воробьев не было видно, по крайней мере, Луций не заметил, чтобы там хоть что-то шевелилось. Это было уже по-настоящему странно — Обычно в эту пору воробьи уже вовсю поднимали гвалт. Он ещё раз вслушался, но птиц по-прежнему не было слышно — никаких шорохов или сонных копошений. Позвякивая набойками, сворачивал за угол околоточный. Муха размеренно буровила стекло башкой рядом со второй, распахнутой настежь рамой — будто не зная, чем ещё занять себя в это скучное утро. Луций раздражённо прихлопнул её ладонью и придавил… чтоб не мешала, зараза.

Наступившая тишина была полной.

Тогда Луций забрался ногами на подоконник и, плотно прижимаясь к стене, потянулся к карнизу. Роста ему ещё не хватало, хоть и оставалось до карниза— совсем чуть-чуть. Он размахнулся и звучно шлёпнул ладонью о каменную кладку. Но никто не выпорхнул из-под карниза, не полетел прочь, ошалело чирикая. Придерживаясь за створку, Луций рискнул подпрыгнуть и шлепнуть ещё разок — почти рядом с крайним гнездом…

Тонкое перо выпало оттуда и, кружась как веретено, отвесно слетело вниз.

Ещё одна муха, зелёная и жирная, прогудела совсем рядом, будто пуля — едва не задев его за щеку.

Беззвучный на таком расстоянии околоточный — снова вышел из-за угла, и потоптавшись там, свернул на Овсяный проезд.

Луций помешкал было, размышляя стоит ли овчинка такого риска… потом всё же решился. Опробовав раму и убедившись, что та держит вполне надежно, он закинул сверху колено — створка подалась, протестующее скрипнув, но выдержала. Судорожно облапив каменный угол дома, Луций встал на створку ногой и сумел дотянуться до самого карниза.

От порыва ветра створка заёрзала под ним, и Луций ухватился за дождевой уступ, чтобы не сверзиться ненароком. Теперь кровля, будто поля черепичной шляпы — нависали над его лицом. Тишина под карнизом пахла птичьим пометом и сушёной яичной скорлупой. Луций осторожно заглянул в высланное перьями нутро. Гнезда лепились там, как осиные соты — одно к другому.

Балансируя на раме и ещё немного вытянувшись, он достал до них — проведя рукой, разворошил весь ряд сразу. Пылью дохнуло в лицо, водопад из натасканного воробьями травяного сора и перьев перевалился через край и обрушился вниз. Луций чихнул, едва не сверзился, что есть силы впился в уступ и прижался носом к каменной кладке. На уровне его глаз оказалось дно ближайшего разорённого гнезда. Воробей так и лежал там, почти полностью зарывшись в травяную подстилку.

Пёстрый на пёстром. Луций мог и не увидеть его, но увидел.

Воробей был мёртвый — крючились хилые лапки. Клюв был полуоткрыт, как лопнувшая кленовая почка.

В прочих гнездах творилось то же самое. Торчали вразнобой из всклокоченных подстилок лапки и клювы. Похоже, что после вчерашнего пожара в городе больше не осталось птиц. Ни единой живой птахи…

Луций сполз по стене и нащупал ногой подоконник. Было слышно, как заскрипев, отворилась дверь внизу. Надомник Орох вышел — позёвывая и шумно почесываясь. Одно из перьев, всё ещё падающих — спланировало ему на темя и запуталось в волосах. Орох недоуменно покрутил головой, словно пытаясь спросонья высмотреть, что же с этим утром не так. Пошерудил пятернёй в волосах, мимоходом стряхнув перо, поковырял в ухе длинным, причудливо кривым мизинцем. Потом, так и не поняв, в чём же дело — пошлёпал за угол, к дровянику.

Глава 13 (постыдная, как утренний позор…)

Вот так и бывает — один дурень поскалил на других зубы, да их и лишился!

Сам Луций-то знал — не худо быть зубоскалом, худо вовремя остановиться не уметь…

Орох — не умел. Собравшись выпить поутру чарку-другую, он не утерпел и опять прилюдно пустился в рассказы о сгоревшем обозе при Мясницкой Усадьбе. Большой глупости в этом, вроде бы, и не было — где же ещё не поперемывать косточки Волопайским жирнопузым скупердяям, как не в кабаке на Ремесленном квартале?

Однако глупостью было то, что чарка-другая повторилась и на следующий день, когда ремесленный люд о странном этом Пожаре уже поговорил-поговорил… подуспокоился, поухмылялся, да плюнул. Волопайка Волопайкой, а жизнь-то — дальше идёт, работать надо. По утрам за чаркой сидят лишь те, чья жизнь так и так уже остановилась.

Полно народу с утра набилось в кабак, и лица у всех были угрюмы и злы… Легкомысленный дядька Орох значения этому не придал, что его и сгубило. Когда дошло дело до тычков в грудь, да схватили его за ворот — людей ремесленных в кабаке оказалось мало. А желающих заступиться за своего и подраться с обездомевшими мясниками всерьёз — и того меньше.

Распалив друг друга, толпа в расстёганных войлочных телогрейках повыскакивала со своих мест, роняя скамейки, и ринулась со всех сторон на Ороха… немало этим удивленного. Он и понять ничего не успел, а плюхи уже летели.

«Меня-то — за что?..» — так думал Орох, пока его валили на пол и дубасили ногами, одышливо хрипя в тесноте.

В общем, побили Ороха, и сильно побили.

Лежал он теперь в своей каморке — кашлял, держась за бок, сплевывал бурую от крови мокроту в поганое ведро у изголовья.

— Хорошо хоть так… — говорила ему тётка Хана, туго перетягивая грудь полотенцами. — Хорошо, что только ребра пересчитали, могли ведь и до смерти… Ох, что делается…

Кашлял Орох много и натужно, узлы полотенец то и дело расходились.

Господин Шпигель — домовладелец, лишившийся работника — ходил мрачнее тучи. И тетка, дабы его умаслить — взяла, да и продала Луция в постыдное домашнее рабство. В любой иной день он только бы ухмыльнулся в ответ, да тут его и видели. Однако именно сегодня — на улицу совсем не тянуло. Слишком уж недавно терзал его обморочный страх перед отцом Брюноногого, слишком свежи были воспоминания, как Вартан сучит ногами, расталкивая пыль… Всякий раз, когда проходила под окнами шумная компания, или звенел копытами жандармский разъезд, Луций вздрагивал и оглядывался испуганно.

Так что, сегодня Луций предпочёл с тёткой не спорить — не стоит ему пока Волопайским глаза мозолить. Он же не безмозглый дядька Орох, чтобы переть на рожон.

На кухне хозяйской половины — и впрямь казалось спокойнее всего.

Луцию нечасто приходилось бывать в этой части дома, и он зашмыгал было глазами туда-сюда, в поисках чего-нибудь, что лежало плохо… Но на кухне ничего, кроме немытых котлов и дровяных щепок, не нашлось. Господин Шпигель, видимо, был даже скупее, чем думал о нём Луций, и все продукты отпускал кухарке самолично. Да и под кухаркиным присмотром в наглую шарить по закуткам оказалось не так-то просто.

Ещё на кухню то и дело забегал коротышка Марк, сынок господина Шпигеля. Этакий шустрый пузырёк… животик на паучьих ножках. Чего ему тут надо, Луций так и не понял. Следить за ним коротышка вроде бы не пытался — без всякой цели забегал-выбегал, то и дело толкаясь мягким боком под локоть. Один раз Луций не выдержал и смачно залепил коротышке по толстому заду.

Тот недоуменно шарахнулся, но не сказал ничего… и жаловаться тоже не побежал. Для этаких мягких полушарий это было, наверное, что маменькин ласковый шлепок. Кулак утонул в его ягодице, будто в воздушном шарике. Луций сплюнул и брезгливо ополоснул руку в посудном котле, где грелась вода. Очень кстати вспомнился Кривощёкий Эрвин — такой податливый, хотя и костлявый… вот кому всегда было приятно залепить леща по уху!

Доходный дом господина Шпигеля среди прочих городских зданий был возраста почтенного, если не сказать — преклонного… Второй-третий этажи надстраивались позднее, и под их весом первый этаж давным-давно присел, погрузился в землю — так, что и кухня, и прачечная оказались наполовину в подвале. Окна вроде и прорублены были высоко, под самым потолком, но выглядывая в них, Луций видел только булыжное поле мостовой — оно начиналось прямо на уровне глаз, а потому казалось бескрайним… да изредка появлялись в поле зрения стёртые бабки лошадей и тележные ободья.

Всё прочее время мостовая пустовала. Ветра не было, и не летела пыль… только ворсинки сухой травы, стиснутой боками булыжников, чуть заметно шевелились.

Это однообразная картина успела насмерть опостылеть Луцию, пока накалялась печь и грелась вода в котле. С виду выполняя поручение, а на самом деле притихнув в уголке подальше от глаз, он сидел рядом с прокопчённым медным боком и слушал глухое сипение всплывающих в котле пузырей… поминутно охаживая себя по рукам и шее. Те уже сплошь были покрыты волдырями от комариных укусов.