Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 27)
Он ведь уже не соображал ничего… где он, и что делает. Его сильно побили — в голове тряслось и кренилось на каждом повороте, лампочку-то ему стрясли уже. А кирка торчала из бурьяна — будто не закинули её со всей дури, а аккуратно рядышком пристроили… так, чтоб не на глазах, но чтобы сподручнее взять было, случай чего. Он и не думал ни о чём — просто увидел рукоять и пошёл к ней…
Нет, опять не так…
Он сначала пошел к ней, а только потом — увидел…
А дальше, когда он прибил Брюхоногого — уже не мог выпустить из рук…
Прятал под рубаху, весь перевозился в крови. Чего-ради-то?
А ведь горбатый землекоп так и прохрипел тогда в дыму: что, мол, в штольне бы прорастили… кровью да пеплом… и мужским семенем ещё… Кровь и пепел, это понятно — Вартанова пробитая голова, да дом Старого Линча, того и другого было в избытке… А мужское семя? Дёргать писюн на кирку — такого Луцию в самом похабном сне не приснилось бы.
Тут — ёкнуло… поплыло перед глазами… Да он же её в своё исподнее завернул, чтоб на Базарных рядах его с киркой не увидали. Вот оно что… Баб в свою дюжину лет Луций ещё не познал, конечно, но сладкие мокрые сны — уже видел.
И Курц, который кирку и стянул с телеги — больше к ней не прикоснулся…
Луций вскочил, метнулся вокруг печи — к ещё одному поспевающему котлу. Сорвал с него крышку, с грохотом уронил куда-то под ноги… Макнулся ладонями и башкой в горячую, почти нетерпимую уже воду — принялся тереть рожу, отмывая — то ли позавчерашнюю сажу с ещё чумазых щёк, то ли гусиный жир, которым мать вчерась врачевала ему ожоги… Луций чувствовал себя грязным с головы до ног — будто дерьмом по роже плюхнули. Его и стошнило бы от омерзения, прямо в котел и блеванул бы, но сжал накрепко зубы, сдержался — где потом ещё воды нагреть? Да и кухарка прибьёт…
Глава 14 (заманчивая, будто сыр ничейный…)
Утро истаивало за окном, и так же кончались понемногу в доме утренние хлопоты.
Луций кое-как справился со всеми поручениями, как и с половиной окаянных кастрюль. Кухарка, эта скверная старуха без имени — больше не захотела якшаться с пацаном, который при любой возможности отлынивал от работы. Потрепавшись с прачкой Фа, такой же приходящей наёмной тёткой, она передала Луция ей… и он до самого обеда сворачивал серые простыни в подсобке без окон. Такая работа терпелась куда лучше кухонной — тут хоть конец ей был виден.
Только когда время близилось к обеду уже, и на половину господина Шпигеля унесли обильный поздний завтрак, его снова кликнули на кухню — молча указали на плошку, куда кухарка соскребла остатки с хозяйских сковородок. Почуяв дразнящий мясной аромат, Луций не стал носом крутить и споро замолотил ложкой, хоть самого мяса так и не отыскал. Ну, хоть рядом лежало…
Всё это время — кирка не шла у него из головы. Луций успел и так, и этак просклонять невесёлые свои думки… и выходило по ним, что вовсе не везение, вовсе не фарт берегли его в последние несколько дней. Не могло ведь просто так совпасть — весь Приговорённый пепел полетел ему в лицо, а вот не спалило до его костей, а лишь прижгло немного, да веко пропалило веко насквозь.
Конечно, Луций теперь понимал — пеплом и пропалило, а вовсе не вспыхнувшим бурьяном. Даже припомнилось: когда он только падал от окна, и бурьян ещё не горел даже, у него в веке — уже была эта проклятая дыра, через которую видится теперь всякая жуть.
«И, между прочим… — удивился он запоздало. — Я ведь жив до сих пор. Дышал пеплом из Приговорённого дома и… жив, даже не кашляю».
Раньше-то — особо некогда было удивляться. Так быстро всё происходило. Кажется, только моргнул, а ты уже совсем в другом месте — будто палый лист несёт ветром. А сегодня — руки заняты, голова свободна… думай, не хочу.
Он и думал.
Вот, что было бы, не случись этого Пожара?
Взрослого убийцу покарали бы жестоко, и вопрос только в том и был бы, кто первым до него доберётся — Брюхоног или жандармы. Те сразу бы не убили, нет… растянули бы вожжами и пороли бы до полусмерти у всех на виду. Дали бы отлежаться пару дней на соломе… и Храмовая каторга, скорее всего бессрочная.
А пацана, неловко махнувшего в драке чем‑то тяжёлым — как наказать?
Тоже сначала всыпали бы. А потом — как Духовник решит. А тому, чего решать? Всё же в Чёрной Книге написано — бурым по белому. Известное дело — посадили бы в бадью, да отправили навечно под-землю, нагребал бы всю жизнь глину в мешки да подавал бы к вороту. Пока отец был ещё жив и жил с ними, то иной раз развеселяясь, рассказывал Луцию: есть штольни, в которых так тесно, что широкоплечему мужику и не повернуться толком. А наша, сын, порода — гибкая, как у глистов… в любой дыре в узел завяжемся, если захотим. Мать на такое обычно хмурилась, отводила глаза. Наверное, землекопы так на свете и появляются — из осуждённых Духовниками малолеток.
Духовник так сказал бы: «Чужое ты взял, Луций с Ремесленной…»
«Жизни людские не им самим принадлежат… не отцам, и не матерям их… эта Глина их, матерей и отцов, из себя выдавила, и Глина их сыновей обратно возьмёт, когда захочет…»
«Чужое ты взял, Луций с Ремесленной — не у отца сына отнял, но у Глины хотел отнять…»
Взрослого, того у Колодца бы приковали на длинную цепь — вынутый наружу камень толочь. Ведь под-землю нельзя взрослому, не выживет он под-землёй, очень быстро дышать там перестанет. Под-землею только сами землекопы могут — только те, кто Глиной живёт и Глине предан. А у пацана и силы-то на камнебой не хватит, и Глина пацана примет.
А теперь, что? Вроде бы — ловко всё разрешилось… Швырнул Луций с Ремесленной про́клятую кирку в Приговорённый дом… и где теперь Брюхоног, где теперь жандармы? Где вся кривоносая ватага с Волопайки? Так вспыхнуло и пронеслось по всему городу, что теперь только сам он, Луций, и помнит, как падал на дорогу Вартан Брюхоногий. Ну, может Курц ещё…
Так про́клят он киркой, или наоборот — спасён ею?
И куда же идти ему теперь, выйдя из дому?
Ведь не в дом старого Линча же, на обгорелую проплешину его двора?
Что искал там тот тип, в войлочных подошвах? Луций злорадно ухмыльнулся своему отражению в похлёбке — знаем, мол, какого цвета робу тот носит… Ох, и трудно же им теперь будет выбрать нужный дом, чтоб поискать в нём своё потерянное семечко! По всему городу рассеяны Приговорённые дома, на какую улицу не сверни — повсюду встретятся в бурьяне почерневшие от Гибельного Огня руины.
Нет-нет, он вообще теперь и близко туда не сунется. После всего то… Правильно этот, в подошвах, прочь побежал, едва заслышав околоточного. Сейчас на каждый Приговорённый дом сотнями глаз смотрят. Любой здешний прохожий — и тот пройдёт, да оглянется. Любая хозяйка — нет-нет, да посмотрит, отстранив занавески. И если уж кого застукают, когда он около такого дома маячит — то уж не за Брюхоногого, а за сам Пожар с него спросят.
И куда похлеще, чем с дурака Ороха!
И тут уж — никакая кирка не спасёт. Будь она хоть трижды про́клятая.
Едва Луций так подумал, то сразу услышал вдруг — что-то упало, звякнув об пол… и покатилось.
Он даже подскочил от неожиданности. На кухне никого не было. А звон этот — просочился сверху, через щели этажного перекрытия. Глубокий звон — так звенит монета, когда прокатившись на ребре теряет равновесие и некоторое время крутится на полу, прежде чем окончательно улечься.
Он отмахнулся, вылизывая плошку — ну, уронили, да уронили… не его ума дело. Но наверху снова посыпалось, зазвенев совсем уж откровенно.
«А ведь точно — монеты!» — удивился Луций.
Дожёвывая ломоть хлеба, он даже выдумал злорадную хохму:
— Никак господин Шпигель ночной горшок вытряс!
Он засмеялся с набитым ртом… Его ватаге этакая хохма пришлась бы по душе — домовладельцы настолько богаты, что даже по нужде ходят монетами. И настолько скупы, что хранят ночные горшки, как копилки*.
Опять брякнуло наверху… Сквозь гулкий дощатый барабан было слышно, как сразу две монеты, рокоча насечкой по дереву, катятся через весь потолок… затем, озвякнув и подпрыгнув, выкатываются на лестницу — звонко ударяются о ступени, снова подпрыгивают, падают, ударяются о следующую — звяк, бздынь, звяк — потом одна из монет спотыкается и ложится, продолжая плясать, а другая совершает ещё два прыжка — снова бздынь и звяк — и тут лестница кончается, и монета катится дальше коридору, совсем рядом с кухней и его насторожённым ухом.
Любой бедняк знает, как замедляется время, когда кто-то рядом сыпет деньгами…
Вот и вокруг Луция оно приостановилось — Луций тихонько встаёт… быстро соображает, что делать…, а сообразив — наступает на задники, стаскивает с ног грубые и громкие свои башмаки и босиком идёт к выходу — в обход котла, в обход высыпанных у печи дров и острых щепок.
Монета проскакивает мимо двери, ударяется в стену в конце коридора и падает подле. Луций слышит: звяк… блюм-блюм-блюм… Луций осторожно выглядывает в коридор, мимоходом отмечает — вон она легла, у самой стены… Но смотрит он не вовсе на монету, а наверх — на порог двери господина Шпигеля, около которой прерывается лестница, распрямляя гармошку ступеней.
Знает он эти штучки! Сам так частенько ловил на живца глупого дядьку Ороха. Грошовая монетка-медячок, одна их тех, что швыряют в провал Колодца, когда Глина проголодалась и Зовёт.