Тимофей Николайцев – Жестокие всходы (страница 13)
— Пусти! — хрипел Луций, выворачиваясь из невидимой хватки.
— Принесёшь ли? — старик нахмуривался, теряя терпение от тщетных усилий этого строптивого шкета. Кора надбровий надувалась буграми, а дупла подглазий углублялись до черноты.
— Да… — скулил тогда Луций, стыдливо поджимаясь.
— Пшёл… — разрешил сороват… и булыжная мостовая, на время сделавшись пологим склоном, разрешила Луцию закувыркаться по ней прочь…
Только когда сороват бесследно исчез в возбужденной зрелищем толпе, то Луций пусть и с трудом, но сумел подняться.
Хотя мостовая была суха, и пыль меж булыг лежала ничком, ноги его разъезжались, словно на глиняном току в дождь.
Он поплёлся домой — совсем как та корова с пустым, болезненно ёкающим на ходу, выменем.
Домой… А где это? Он в недоумении крутил головой. Забыл… Забыл? Разве бывает такое? А вот, поди ж ты — было… Город вокруг вроде был тем же самым, но каким-то незнакомым — не знакомые кварталы, излазанные вдоль и поперёк, а путанный скверный лабиринт… проулки, заборы, задворки, дровяники, помосты… Он не понимал, куда ему нужно… Сюда? Он видел впереди забор и шёл к нему, а потом оказывалось, что не забор это, а коновязь с отполированной жердью, в которую он упёрся животом и дальше идти не может. И соломы натрушено, и овса накрошено. И нога — натружена… И одеяло — наброшено… И тётка встревожена, а губа — прокушена. И матерью спрошено «Что это с ним?»… и мать огорошена: «Да как же так — просто шёл домой и свалился? Падучая, что ли? Никогда ей не страдал, а тут вдруг… Кто его привёл-то? А вы, стервецы — оба с ним были? Чего опять вытворяли?!»
— О горе, горе материнское… — Это уже тётка Хана. Мерзавка старая…
А потом ещё пуще затрясло его, залихорадило… и голоса в комнате слиплись, перепутались…
— Ты с ним бы построже!
— И так ведь, куда уж?!
И приступы дрожи…
— Ты думаешь замуж?
— Да нет уже… хватит!
И ругань на кухне. И скрипы кровати.
И в доме не спят, а всё ходят сквозь сенцы…
…и плачут, и плачут — лицом в полотенце.
А речка запружена, дверь перекошена.
На улице вьюжно ли? Нет — занавожено.
И лошадь запряжена. Шорохи платья.
— Где папа? Где папа? — Спи, Луций, он — в шахте…
Давно уже, что ты… Ты был ещё малый…
Все падала… падала… падала… пала…
монета в Колодец, на влажную Глину…
— Хозяйки, а нужен ли пух на перину?
Недорого!.. — Что так?.. — Да резали гуся.
А я — как тот гусь, да пока не ебуся…
— Бабуся! Бабуся… вот старая проблядь…
— Да он не украл… просто взял — чтоб попробовать…
— Попался, гаденыш! Хотел задарма, да?..
Держите, держите, зовите жандарма…
Да где там — заборы, проулки, задворки…
собачий захлеб. И роняют иголки
меж пальцев усталые злющие мамки.
Не строят детишки песочные замки,
а видят во снах груды хлебных пирожных…
Умеют же люди, а нам — не положено…
И лошадь запряжена. — Мал для работы —
не выстоит смену! И вечер субботы
пришелся опять аккурат да среду.
И короток день, завершаясь к обеду.
— Отдай, что имеешь… и сам падай следом!
А, падая, вспомни ту ржавую ки́рку!
Зачем её ищут?.. четыре четырки,
огонь подкотельный да выдох повздошный…
Поймал б воробья, да не ест, падла, крошки-то…
Опять эти псы! отравить бы им мяса,
да где я возьму? А суконная ряса —
плывёт перед взглядом, и жар гложет угли…
— Зачем её ищут? Зачем мы стянули?!
А лошадь запряжена… свешено стремя…
«Родится от почвы Железное Семя!» —
пугал сороват, обрастая корою.
«Политое кровью… Тоской вековою…
политое потом трудов бесполезных…
посыпано прахом и солью железной…
Отдай, что имеешь, да только не знаешь…».
И кислый, как мышью изжеванный мякиш,
вперёд сапогами всплывает почтмейстер.
Крупа разварилась и стала, как клейстер.
Какие у псов здоровенные бо́шки…
Крупа разварилась, налипла на ложке,
и миска с похлебкой вдруг сделалась лужей.
Очнись же, очнись же… Очнись, а то хуже…