Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 59)
Он всё-таки сумел вернуться из места «Далеко-далёко». Он закончил странствия. Нашёл дорогу к дому. Совершенно непостижимо как, но нашёл — как выброшенный хозяевами кот находит дорогу назад через все буераки и буреломы.
Значит, — подумал тогда Картофельный Боб, — то пушистое летающее семечко, о котором говорил ему дядюшка Чипс, всё-таки указало верный путь…
Картофельный Боб снова почувствовал, как запутывается в нахлынувших на него откровениях. Будь он чуть поумнее, то смог бы, наверное, осознать концепцию Бога, почувствовать себя пешкой в длани мудрейшего из игроков. Но Картофельный Боб всю жизнь слыл слабоумным, а потому — был лишен даже этого спасительного всё-и-вся-объяснения. Напрягшись изо всех сил, он смог оформить в своих мыслях только смутное: «Как сложна жизнь…»
Как много в ней непостижимого…
Как так получается, что такие умные люди, как дядюшка Чипс — могут ошибаться и одновременно оставаться правыми?
Как получается, что такие добрые и сильные, как дядюшка Туки — сгорают заживо, палимые солнцем? Почему оно убило дядюшку Туки, но пощадило Картофельного Боба? Почему так ненамного запоздали облака, и дождь, пролившийся на голову — не потушил глупого дядюшку Туки?
Картофельный Боб подумал о дядюшке Туки, что вышел из чрева своего железного Бога, как из живота Большой Рыбы — как был, без шляпы… и вспомнил, что надо бы почаще оглядываться на небо… Облака застили его — не сплошные, но достаточно плотные, чтобы заслонить собой вечернее солнце, и оно ослабленно и красновато тлело в разрыве осиновых крон.
Картофельный Боб встретил взгляд этого сердитого ока и, на всякий случай, ощупал всклокоченные волосы. Он знал теперь совершенно точно — что вернётся на своё поле и больше не сделает ни единого шага за его пределы. Он отдаст дядюшке Чипсу то, что осталось от его замечательного пиждака, снова обрядится в привычные лохмотья… Жаль только, что потерянной шляпы он вернуть не сможет.
Наверное, — подумал Картофельный Боб, — дядюшка Чипс очень расстроится из-за этой пропажи.
Он ведь так мечтал однажды уехать за поворот дороги, а как это теперь можно сделать без шляпы?
Он так сильно подвел дядюшку Чипса… — Картофельный Боб отрешённо думал об этом — о ещё одной мечте, которая так и останется неосуществлённой…
Вот бы кто-нибудь самый сильный пришёл в этот мир и сделал так, чтобы сбывалась любая мечта!
Картофельный Боб искренне пожелал этого, стоя напротив нахмуренного солнечного ока, что слезилось понемногу в спутанных осиновых ресницах. Ему было очень грустно.
И от этой грусти снова болезненно затянуло в груди:
— Что я наделал? — вслух подумал Картофельный Боб.
Дыхание то и дело перехватывало — словно кто-то невидимый, хулиганя, пережимал шланг его горла сильными пальцами… Стоя напротив солнца, Картофельный Боб старался говорить складно и слитно, как всегда учила его тетушка Хамма, но выходило все-равно — с перерывами:
— Что я?.. Что я?..
Тотчас из мокрой спутанной листвы откликнулась невидимая мелкая птаха:
— Что я… Чьи вы… Чем мы…
Он слушал её сбивчивое щебетание, опираясь на подобранную палку, как на костыль… шумно и с заметным усилием выдыхая…
Грусть всё крепла и крепла в груди, постепенно опять превращаясь в боль. Трава почувствовала это и страшно заволновалась у его ног. И осины — жалобно запричитали над ним: роняли капли, что держались до сих пор на изнанке листа. Птаха выпорхнула оттуда и понеслась кругами по лесу:
— Чем мы… Чем мы… Что я…
Вдруг резко и даже обрадованно, как показалось Картофельному Бобу, зашевелилась трава в отдалении. Там росла пара осин-неразлучниц, тесно сблизивших стволы и сцепивших ветки. Потревоженная ветром трава — клокотала у их подножья. Птаха опрометью метнулась туда, раздвинув траву крылом, потом нырнула, пропав из виду…, но почти тотчас — выпорхнула опять и понеслась кругами, отчаянно щебеча…
Трава шевелилась волнами, укладывая стебли по влево, то вправо — отчего казалось, что кто-то огромный и острожный идёт прямо на Картофельного Боба. Тот было боязливо попятился…, но потом решил, что ничего более страшного, чем он уже испытал сегодня, с ним случится не сможет. Этот кто-то, раздвигающий траву — обошёл Картофельного Боба со спины, мягкими ладонями травы обхватил его за бока, оборотил в нужную сторону и тихонько подтолкнул в спину. Не в силах противиться, Картофельный Боб поплёлся куда велено.
Его не то чтобы подгоняли… подбадривали. Ветер струился между его ногами, трепля мокрые брючины и тропя траву перед ним. Когда он подошёл поближе к осинам-неразлучницам, и ветки нависли над самой его головой — ветер усилился вдруг и одним решительным порывом разъял траву до корневых белых прядей, до толстокорых осиновых подножий…
Картофельный Боб увидел — трава здесь не так давно была подмята и сломана… она успела уже оправиться и распрямиться, но шевелилась ещё с той болезненной осторожностью, с которой двигаются и люди, только-только залечившие раны… и потому ахнула, когда ветер сделал это слишком резко.
Стон травы отдался в голове Картофельного Боба, будто эхо… когда ветер сделал так…
Он смотрел вниз, смаргивая слёзную пленку — обнажилась мокнущая гипсовая земля… отпечатки чьих-то подмёток оттиснулись в ней — нерастворимые и несмываемые, как выщерблены на камне. Корни осин, змеясь, проступали на поверхность — как вены на тыльной стороне ладони. И там, на земле, между их изгибами, подломив фетровое поле, бархатисто темнея на фоне жухлой зелени — словно дожидаясь Картофельного Боба, лежала совершенно новая шляпа.
Картофельный Боб захлопал веками от удивления и несколько раз оглянулся по сторонам — но никто не выскочил из‑за деревьев и с криками «Это моё» не бросился к ничейной шляпе. Лишь только разрешающе зашумели осины, разгоняя ветками мошкару. Лишь только трава прошелестела — приподняв шляпу за поле и подтолкнув её к Картофельному Бобу… к самым его ногам.
Картофельный Боб медленно нагнулся за шляпой, преодолевая тянущую боль в груди — ему пришлось крепко опираться на палку и кряхтеть на весь лес… Багровые круги всё равно надулись в глазах, мир задёргался, покрывшись рябью и пятнами, но потом пальцы всё же коснулись нежнейшего фетра… и Картофельный Боб, ломая поясницу, выпрямился.
Редкие капли и ещё более редкие листья отвесно падали с веток двух осин…, а он стоял под ними, бережно держа шляпу на весу.
Она была куда красивее и тоньше, чем та, которую дал ему дядюшка Чипс. Она была красивее даже, чем чёрный бархат на голове строгого дядюшки Израила. Несмотря на смятое поле и морщинистую впадину на боку… эта шляпа была прекрасна.
Наверное, — с благоговением подумал Картофельный Боб, — это самая красивая шляпа на свете.
Самая главная шляпа мира!
Он понял это и даже охнул от восторга.
Несомненно, когда он отдаст такую шляпу дядюшке Чипсу, взамен утерянной — тот простит его и не станет кричать на Картофельного Боба, не станет смотреть на него строго.
Картофельный Боб обрадованно наморщил лицо и всхлипнул, благодарно тронув верхушки травы свободной от шляпы ладонью. Боль в его груди опять качнулась, как потревоженный маятник — тронув изнутри путаницу ребер. Придерживая эту боль и даже прикрыв её шляпой для верности, Картофельный Боб плёлся прочь из леса — в ту сторону, где не было ещё ничего видно из-за тесно сомкнутых ветвей и травяных узлов, но где, однако, вспоминалась дорога к дому… там кончался подлесок, и высокая трава опадала… мягчела земля и раздвигались просторы… Боль здорово мешала идти, ёкала при каждом шаге, и потому Картофельный Боб часто останавливался и переводил дух. Видимо, эти остановки порой выходили долгими… Картофельный Боб и раньше не очень хорошо чувствовал ход времени, а теперь, из-за этой боли и зрительной ряби — и вовсе потерял о нём всякое представление…
Небо над ним — то серело, то яснилось…
Иногда ветер разгребал в небе завалы облаков, и Картофельный Боб чувствовал пристальный, будто запоминающий взгляд солнца растрёпанным своим затылком. Тогда он настораживался и замирал, стискивая драгоценную шляпу, и готовый в мгновении ока нахлобучить её на голову. Однако облака были слишком суетливы и густы, слишком многочисленны на ограниченной площади видимого неба — солнце, едва проглянув, тотчас вновь снова тонуло в них, рассерженно чиркая по кромкам облаков жёлтым огнём.
Картофельный Боб вступил в ту высокую вредную траву, что росла по кромке Близкого Леса. Следы, что оставил неизвестный, так и петляли перед ним, зачем-то то и дело забираясь в самые густые заросли и остервенело потом выпутываясь из них. Картофельный Боб бездумно шёл по этим следам, и шелуха дурных семян, потревоженная его плечами — осыпалась за шиворот. Высокая вредная трава цвела…, но она цвела почти всегда, без оглядки на сезоны. Тяжёлые жуки гудели вокруг, зарываясь рогами в пыльцу… иногда пробовали присаживаться верхом на валкие стебли, но без успеха… и опять раздражённо раскрывали жёсткие надкрылья.
Их мир был столь же шаток и непрочен, как и мир в месте «далеко-далёко»… или же это они были слишком тяжелы и могучи для этого мира…
И всё равно… пусть никак не уживаясь, но летучие жуки и высокая вредная трава — продолжали упорно цепляться друг за друга.
Картофельный Боб видел их обоюдные неуклюжие попытки прийти к гармонии — нет, ничего у них не выходило. Чёрным перламутром отливали горбатые спины. Зазубренные лапки тщетно пытались найти опору и удержаться на ней. Картофельный Боб протиснулся сквозь высокую вредную траву, так и оставив за спиной их натруженное неумолчное гудение.