Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 47)

Картофельный Боб замер — не в силах поверить, что дядюшка Туки сейчас сделает это!

Он видел, как начиналось движение большой загорелой руки к козырьку… видел, как пальцы дядюшки Туки сомкнулись на нём, неожиданно побелев незагорелой плотью из-под ногтей… Если Картофельный Боб не свихнулся окончательно, то рука дядюшки Туки была намерена приподнять фуражку за козырёк и, возможно — даже снять её с головы, показав солнцу неприкрытое темя…

А ведь дядюшка Туки стоит сейчас в полный рост… — тут же пришло ему на ум, — и ему придётся куда хуже, чем Картофельному Бобу. Ведь Картофельный Боб лежит плашмя, полузакопавшись в гравий, как ящерица, и его голова гораздо дальше от солнца, чем окажется сейчас голова дядюшки Туки.

Он видел, что солнечная сковорода в небе тоже заприметила неосторожное движение дядюшки Туки, и тоже угадала его намерения — она дрогнула и вся засветилась, нависла над ними злорадно и выжидающе… до предела прибавила жара и яркости. А дядюшка Туки стоял прямо под нею и, не догадываясь ни о чём — тянул кверху козырёк своей красивой синей фуражки.

Бедный дядюшка Туки, — только и успел подумать Картофельный Боб.

Почему он до сих пор не знает, что нельзя обнажать голову, находясь на этаком солнцепеке? И почему дядюшка Чипс не предупредил его?

Бедный… бедный и глупый дядюшка Туки…

Картофельный Боб хотел было закричать и предупредить дядюшку Туки об опасности, предупредить о глупости, которую тот собирается сделать… но, как это часто с ним бывало — разволновавшись, он позабыл все слова, которые следовало выкрикнуть. Немудрено — в его мыслях была сплошная клокочущая каша. Слишком уж многое Картофельный Боб увидел и почувствовал за одно короткое утро.

Он напрягся, пытаясь выдавить эти потерявшиеся слова из своей головы, как давил бы занозу из пальца, но в итоге — лишь обессиленно затрепетал щеками.

А непоправимое всё-таки случилось — загорелая рука дядюшки Туки уже тянула кверху козырёк фуражки, и та уже следовала за козырьком, покидая голову. Солнце спикировало на них, как объятая пламенем птица — с налёта забившись под фуражку, в синюю тень под нею… нетерпеливое настолько, что почти подталкивало дядюшку Туки под локоть. От потрясения ли… или же от неотвратимости беды, но у Картофельного Боба вдруг прояснилось в голове — забытое нужное слово само выпрыгнуло с языка, но кровожадное солнце и тут было начеку — оно тотчас опять нестерпимо полыхнуло по его глазам, залепило Картофельному Бобу рот… кляп горячего горького воздуха протолкнулся в его горло и затвердел там… и вместо окрика, который мог бы спасти пусть и сердитого, но всё равно бедного дядюшку Туки — у Картофельного Боба получилось выдавить лишь жалкое и невразумительное «мя-мя-мя…»

Ничего не прибавили эти немощные слова к гулу ветра, что бесцельно сновал за краем обрыва.

Никого они не спасли, и ничего не изменили. Видимо, полагаться на слова — вообще не стоило…

Ничего нельзя было сделать…

Дядюшка Туки снял свою фуражку, и тотчас солнечная сковорода опустилась… нет — обрушилась на него сверху. Под фуражкой тоже было мокрым-мокро… должно быть не меньше, чем мокро было в подмышках дядюшки Туки — Картофельный Боб услышал масляное скворчание пота, словно это племянник тетушки Хаммы на заднем дворе её ресторанчика уронил нежный кусок бекона на гриль. Картофельный Боб даже увидел клубы пара, что перекрученным столбом прянули от голой головы дядюшки Туки. Этот пар был жёлт, как дым от сжигаемой палой листвы.

Мгновением позже Картофельный Боб понял, что это и был дым!

А как же могло выйти иначе? Пот в волосах дядюшки Туки просох моментально, только и успев, что заскворчать… А в следующее мгновение — голова дядюшки Туки вспыхнула… сразу вся… беззвучный рыжий огонь распрямил шевелюру дядюшки Туки и поглотил её — волосы, вставшие торчком, пылали, как костёр… как подожжённая сухая копна… как пожар на спелом злаковом поле…

Тёмно-рыжий огонь источали плотные корни волос… ярко полыхали отдельные пряди, посылая дрожащее пламя по всей длине, и почти ослепительными, рвущимися на ветру искрами, раскалялись вихрастые кончики.

А ветер, никого не жалеющий озорник-ветер, налетевший со стороны пропасти — сносил это пламя, накренял беззвучный рыжий костёр набок, сваливая целые снопы пепла на воротник дядюшки Туки и его широченные синие плечи.

Дядюшка Туки запрокинул голову и тогда огонь перекинулся на его щеки, множеством коротких искорок проколов подбородок.

Картофельному Бобу почудилось, что слезами и воем были полны не только его рот и его глаза, но и весь мир вокруг…

Ему было несказанно жаль строгого дядюшку Туки, чья голова горела сейчас.

Пусть дядюшка Туки был строгим, но он был хорошим… он был другом дядюшке Чипсу, а значит и ему, Картофельному Бобу — он тоже был другом. Он обещал заботиться о Картофельном Бобе, обещал привезти его обратно на поле, когда это будет нужно, он даже поймал Картофельного Боба за ногу, когда ветер уговорил того спрыгнуть в пропасть… А сейчас — голова дядюшки Туки горит медлительным рыжим огнём… и чего стоят теперь его обещания?

Кто теперь вернёт Картофельного Боба обратно на его поле?

Дядюшка Туки кричал ему что-то сквозь огонь…, но Картофельный Боб не понимал ни слова.

Это пламя, охватившее волосы дядюшки Туки, оказалось коварным и хитрым. Оно не ревело и не трещало, не поджигало прочий мир вокруг, но странным образом делало крики дядюшки Туки совсем беззвучными… это пугало Картофельного Боба едва ли не больше, чем факельные взмахи горящей головы. Губы дядюшки Туки явственно шевелились в огне, но это было тщетное и бесполезное шевеление — так изгибал и распрямлял тело один из тех вредных червяков, что Картофельный Боб сам в пригоршнях относил на костер. Кольца и петли чужого страдания — абсолютно беззвучные, и оттого непонятные, нечитаемые… просто извивы тела, палимого на угольях.

Картофельный Боб закрыл глаза и наглухо завалил их сверху ладонями, чтобы не видеть больше, как горит голова дядюшки Туки, как шевелится в рыжем огне его страдающий рот.

Если солнце решит сжечь и его тоже… если одной испепелённой головы ему покажется мало — что ж… Картофельный Боб настолько жалел неосторожного дядюшку Туки, что готов был беззвучно кричать вместе с ним, делить с дядюшкой Туки один и тот же медленный рыжий огонь в волосах…

Но… незнакомая, гадкая и скользкая мыслишка прокралась вдруг в голову Картофельного Боба… и, вместе с жалостью к бедному дядюшке Туки, он ощутил и робкую… почему-то розового цвета… надежду на спасение…

Быть может, пока солнце занято головой дядюшки Туки — ему самому удастся спастись? Может, если он получше уцепится за тот терновник внизу, и будет лежать там тихо-тихо, совсем неподвижно, не шевеля ни кончиком пальца — это жестокое солнце подумает, что он умер от испуга, и тогда… быть может… оно оставит его в покое? В конце концов, даже если выбирать из двух погибелей — пропасть наверняка убьёт его сразу, а не станет мучить, как бедного дядюшку Туки…

Он вскочил на ноги со всем проворством, на которое был способен и снова ринулся через тот валун. Этого — уж точно не ожидали ни солнце, ни все остальные люди в шляпах и шляпках… Даже тот сутулый человек, который хвалился, что умеет бросать лассо не хуже, чем дядюшка Туки — и тот ничего не успел предпринять. Волоча за собой верёвку на ноге, Картофельный Боб перескочил через покатый горб валуна, едва-едва задев его разорванным по шву брючным задом.

На этот раз он, в панике, прыгнул намного дальше, чем у него получилось сделать в первый прыжок — несколько раз переступив в пустоте, его туфли угодили мимо того уступа, где рос терновник…

Голая стена каньона налетела, он гулко ударился локтями о скалу и, срывая камни, заскользил вниз — на следующий уступ.

Пусть Картофельный Боб и не знал, сколько там футов пришлось на его сумасшедший прыжок — падение едва не раздробило ему щиколотки. Он не удержался на ногах и свалился ещё дальше. Очередная колония ползучего терновника пронеслась совсем рядом — Картофельный Боб безуспешно попытался до неё дотянуться, но только добавил ладоням пару глубоких царапин.

Кувыркаясь и переворачиваясь в полёте, он видел, как змеится за ним веревка… как петля на её противоположном конце, которую дядюшка Туки наскоро связал под здоровенное своё запястье — отскакивает от каменных выступов, будто мячик, которым играют чьи-то племянники. Скала снова поймала Картофельного Боба шершавой ладонью за бок и снова швырнула — Картофельный Боб видел попеременно то свои ноги: одна туфля была потеряна и носок насквозь продирала острая мозолистая пятка… то удаляющийся край пропасти, где бесновалось обманутое им солнце. Веревка по-прежнему держалась на той ноге, что пока не лишилась туфли, и, когда Картофельный Боб переворачивался в воздухе — добавляла один виток к и без того замысловато закрученной спирали.

В какой-то момент ветер увёл её чуть в сторону — верёвка нечаянно пересекла уступ, густо обросший терновником… и тот будто взорвался, широко сыпанув шипастыми обрывками веток, заплясал на уступе, обнажая и выворачивая цепкие корни. Тогда Картофельный Боб увидел и вторую туфлю, отлетающую высоко в небо… веревка мотнулась, выпустив его ногу, и Картофельный Боб, знать не знавший о тех ста футах, про которые толковали ему наверху — не очень сильно врезался спиной в мусорную кучу на дне пропасти… прямо в груду грампластинок, захрустевших под его хребтом так мелодично, как только и способна сделать музыка, давным-давно выброшенная на свалку…