Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 49)

Это пропасть была западнёй. Была его могилой…

Как он мог уйти от своего поля? Зачем он, глупец, только помыслил об этом? Какое наваждение погнало его в «далеко-далёко»?

В ярости, совсем ему несвойственной, он лягнул одну из грампластинок, ребром впившейся в грунт мусорной кучи, а оттого — стоявшей стоймя… прямо по золотому кружку в центре.

Пластинка лопнула, разлетелась по ветру вспышкой угольно-чёрного пера, как какая-нибудь страшная птица, поднятая в воздух пинком…, а золотой кружок — подлетел на уровень его глаз и несколько раз быстро-быстро провернулся перед ними… Надпись на нём гласила, что запись была сделана студией «Континенталь Рекордз» в сопровождении симфонического струнного оркестра по заказу Оркестрового Братства в каком-то довольно давнем году…, но Картофельный Боб, конечно, не знал букв, а потому это странное совпадение — не произвело ни малейшего впечатления на него…

Ему очень-очень было нужно домой.

Он беспомощно оглядывался в поисках выхода, но вертикальные стены уходили влево и вправо насколько хватало глаз. Ручей петлял меж ними — то полностью скрываясь под мусором, то освобождаясь вновь, и пенился мутной жижей, когда перехлёстывал через какую-нибудь вещь, упавшую поперёк русла.

А наверху, над ним — шоссе тоже петляло, уволакивало изгибы асфальтовой ленты за каменистые бугры, совершенно одинаковые по обоим сторонам. И казалось совершенно немыслимым, что за несколько часов Бус уволок Картофельного Боба так далеко-далёко от его поля, что на многие мили простиралась теперь одна и та же панорама — склоны холмов, щебень и глина, столканные бульдозерами в огромные кучи… и твёрдый слежавшийся грунт обочины, жёсткая цепкая травка, прорастающая из всех щелей и трещин.

Картофельный Боб навсегда потерялся на самом краю мира.

Он был — заблудшая душа.

Он увидел, где кончается мир… и вся прочая обитаемая земля — более не желала с ним знаться.

Это было ужасно. Картофельный Боб почувствовал, что глаза его опять наполняются слезами, а душа наполняется тоской… И, словно откликаясь на его неумелые слезы — с неба тоже заморосило, закапало… обильно, хотя и кратковременно. Две дождевые капли, крупные и тяжёлые, как камушки — с размаху шлепнули Картофельного Боба по темени. Он ойкнул и накрыл голову перевернутыми лодочками ладоней. По ним сразу же забарабанило. Другие капли падали слева и справа от него, разглаживая непросыхающую грязь, что расковыряли рваные носки Картофельного Боба…

И бесноватый ручей на самом дне — понемногу прибавлял в скорости течения.

Что-то нежное и невесомое — вдруг коснулось его голой шеи… и отпрянуло раньше, чем Картофельный Боб сумел понять, что это такое…

Он закрутил башкой из стороны в сторону, и оно опять прикоснулось — к щеке. Потом робким и мимолётным касанием тронуло его за ухо…

Картофельный Боб поймал его, наконец, взглядом…

Лёгкое и пушистое… оно висело в воздухе так буднично и естественно, словно и впрямь совсем ничего не весило. Картофельный Боб придвинулся к нему так близко, что едва не коснулся вытаращенным глазом. Осторожно, словно боясь обидеть Картофельного Боба, оно чуть-чуть отодвинулось — ровно настолько, чтобы случайное движение воздуха не затащило его под распахнутое веко. Оно по-прежнему оставалось рядом с его лицом — пушистый белёсый парашютик покачивался от дыхания Картофельного Боба, и крохотное тёмное семечко под ним болталось, описывая такие же крохотные искривлённые окружности.

Картофельный Боб шагнул к семечку ещё раз… как ему показалось — шагнул прямо в него, в пушистое невесомое облачко… и оно снова отодвинулось, и снова повисло неподвижно перед самым носом. Он то ли шёл, то ли уже бежал к нему, и всякий раз оно отплывало на расстояние осторожного шага, словно окликая Картофельного Боба, приглашая следовать за собой. И он следовал — ничего не видя вокруг, кроме этого невесомого и пушистого — вслепую перебирая носками чавкающий грунт на склонах мусорных куч.

Ведь, это же было именно то чудо, о котором рассказывал ему дядюшка Чипс!

То самое, несбыточное и неуловимое, что заставляло плакать его Папашу — хмурого и неопрятного Стрезана, механика федерального найма, рукава которого всегда подвёрнуты и по локоть вымазаны сизой смазкой. Раньше у Картофельного Боба не особо-то укладывалось в голове, что такой строгий дядюшка, как самый старший Стрезан, привыкший буднично свежевать своих механических жертв, раскладывать их внутренности по верстаку и потом копаться в них — вообще способен заплакать… Но теперь Картофельный Боб верил дядюшке Чипсу, и вполне понимал дядюшку старшего Стрезана — это пушистое и невесомое чудо, встреченное им на самом краю мира, было способно заставить расплакаться самое чёрствое сердце.

Оно манило Картофельного Боба за собой, и он торопился следом — спотыкаясь и путаясь ногами в мусоре, и наступая в чавкающие полости луж, и забираясь в узлы цепкой проволоки.

Должно быть — это продолжалось целую вечность.

Так легко было напрочь забыть о времени, о часах и милях — если следуешь за кем-то, не глядя под ноги и не озираясь назад, не видя перед собой ничего, кроме одной лёгкой цели, летящей по ветру.

Картофельный Боб и позабыл о времени.

Позабыл о неприступности каменных стен и выборе пути. Ему было так легко и спокойно сейчас — он смотрел только вперёд, на пушистый парашютик, что вёл его сначала с кучи на кучу, постепенно поднимаясь по ним всё выше и выше…, а потом повёл наискось через склоны незнакомых холмов.

Наступая куда придётся, он временами успевал почувствовать сквозь расползающиеся носки все неровности почвы, но не разу не поймал пяткой ни гвоздя, ни острого камня, ни стеклянного осколка…, а потому и не посмел догадаться, что пересекает напрямик тот холмистый мир, по которому Бус однажды протащил его такими немыслимыми зигзагами.

Городок Мидллути — оставался там, где вечером должно было зайти солнце…, а сейчас были облака и дождь — он то переставал, то вновь принимался сыпать сверху. И солнца нигде не было видно — оно пряталось, таилось в сырых складках Срединных Предгорий, лишь иногда оставляя в небе тусклый размазанный след, по которому никак не определить направления…

А белый пушистый парашютик — летел, всё так же раскачиваясь перед лицом Картофельного Боба — уже слишком высоко поднявшийся, чтобы тревожиться от его запалённого дыхания, но всё ещё достижимый… и взглядом… и немым восторженным обожанием…

Оставим пока Картофельного Боба здесь — наедине с настоящим чудом…

Глава 14. Роберт Вокенен

Как он и предполагал — в этом чёртовом городишке не оказалось ни одного приличного магазина.

Пройдя весь городок насквозь — от треклятого фермерского поля до бус-станции на противоположной окраине — Роберт Вокенен успокоился настолько, что снова начал ощущать раздражение вместо той смеси холодной тоски и бессилия, что успела стать его новой философией…

Городок был невелик почти до прозрачности — несколько коротких улиц, идущих примерно параллельно. В просветы меж домов был виден бескрайний асфальтовый федеральный простор. Веяло оттуда мокрым шоссе и прибитой пылью. Ошалевшая от сырости мошкара танцевала над лужами. Обречённо перебрёхивались между собой лежащие по конурам собаки, спрятав искусанные морды под лапами…

Роберт Вокенен опасливо прошёл мимо пары таких низких заборчиков и крытых террас, потом пересёк наискосок улицу, граничащую со съездом на шоссе, а потому довольно широкую в этом месте. Он оглянулся на пару вывесок, обращённых к шоссе, а не к городу… потом свернул в переулок, на дальнем конце которого маячил качаемый ветром ковыль, так обожающий обочины. Там городок окончательно смыкался с федеральной трассой, присосавшись к ней, словно хитрый полип к жёлобу искусственного канала.

Роберт Вокенен, шагая по улицам, всё наливался и наливался раздражением, и уже думал об этом городке, как о полипе — бесформенном комочке ленивой слизи, чья жизненная стратегия — вечно висеть на чьём-нибудь зудящем подбрюшьи, питаясь теми крохами, что проносит мимо мутный поток.

Ему не попалось по дороге ни единого человека.

Что за сонное придорожное царство? — подумал Роберт Вокенен о городке, неприязненно осматриваясь.

Эта оцепенелая летаргия нарушалась, должно быть, только прибытием буса — вот тогда городок и оживает. Или, что вернее, принимает вид ожившего — оставаясь на деле всё таким же снулым и дремлющим под коростами своих черепичных крыш.

Едва Роберт Вокенен дал определение этим безлюдным улицам, то и сам тотчас будто попал в безвременье — перестал слышать звук собственных шагов. Под ногами тут был не асфальт, и не чавкающая околесица грунтовой дороги, а утоптанный песок… перемешанный в равных долях с каменной крошкой. Роберт Вокенен понял это, когда попытался ковырнуть дорогу носком туфли. В жару такая смесь, должно быть, отчаянно пылила, но в дождь она не давала грязи, пропуская воду сквозь себя.

Ну, хоть на том спасибо.

Он прошёл дальше, всматриваясь в полинялые буквы вывесок. Чёрт-те что… Они все были развернуты под таким углом, чтобы быть хорошо читаемыми с шоссе…, а ведь он пришёл не с шоссе, а с раскисших картофельных полей…

В городке не было здания федерального вокзала, только стеклянная будочка, блестевшая сбоку от шоссе. Видимо, она и была местным фокусом зрения — той линзой, которая вооружала взгляд приезжего люда. Все вывески и надписи были созданы специально для неё. А всем прочим — оставалось лишь пялиться на слепые затёртые куски фанеры, уляпанные кляксами только что окончившегося дождя… будто родимыми пятнами.