Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 14)

Картофельный Боб удивлён. С ним первый раз происходит такое. Он же чувствует — картофелина должна быть где-то рядом, пальцы его терпеливо сеют и перетирают мягкую землю, пока не нащупают уплотнение… кожуру этакого земляного ореха, которую создает вокруг себя подрастающий клубень, расталкивая и уплотняя землю боками. Тогда он подхватит это уплотнение всей огромной своей пятерней, предвкушая бережность прикосновения, но в руках его — лишь рассыпающаяся земля… да, быть может, лёгкая скорлупка, высосанная ненасытным червём.

На его поле такого не бывает. А когда он говорит — такое случается сплошь и рядом.

Дядюшка Чипс, силясь разобраться в его мыслях — следит почему-то за руками Картофельного Боба. Он думает, что его жесты — это слова, сказанные руками. Ему невдомёк, что Боб просто разгребает почву в поисках нужного…

Мысли о нотах запаха столь сложны, а слов для них Боб знает столь мало, что он вконец отчаивается — корни спутаны, одна петля тянет за собой другую, один узел стягивает следующий… Картофельный Боб может лишь глядеть виновато и повторять с удручающей его самого монотонностью — не такой табак, на такой табак, не та…

Дядюшка Чипс говорит: «ну, хорошо… хорошо…» и разрешает Бобу перешагнуть через полосу бесплодной почвы, в которой тот безнадежно увяз. И Картофельному Бобу удаётся, наконец, замкнуть цепь рассуждений. Итак, коробка из магазинчика дядюшки Джорджа и табак в ней — одно и одно. И в этот день: коробка с табаком и то, что горит в трубке дядюшки Охрапа, когда тот несёт коробку из магазина — тоже одно и одно. На следующий день: коробка и табак в ней — одно и другое. А табак в коробке и тот, что в трубке — одно и одно. Когда дядюшка Охрап возвращается с дальнего огорода, что за сараем — большая сумка висит через его плечо. То, что в сумке, и то, что горит в трубке — одно и одно…

Картофельный Боб изумленно смотрит на дядюшку Чипса — дядюшка Чипс потрясён. Его глаза огромны, и даже рот приоткрыт. Он смотрит на Боба в упор, и Боб снова теряется.

— Ай да Боб, — только и говорит дядюшка Чипс. — Ай да бедный счастливчик.

С дядюшкой Охрапом покончено, и Картофельный Боб снова слушает о месте под названием «далеко-далеко».

— Это намного дальше, Боб, — говорит дядюшка Чипс. — Намного дальше, чем сарай этого плантатора. Господи, самосад… Подумать только. Папаша умрёт со смеху, когда узнает. У нас под боком целый табачный контрабандист-плантатор. И кто? Тот самый правильный дед, который сдал властям папашин перегонный куб. Господи… Нет, Папаша будет рад до одури от такой новости. Ну, ты молодец, Боб.

Дорога лежит пред ними, распластанная в тонкой пыли, что насеял ветер, в мелких камушках — невесомых и твёрдых крохах гранита, которые время от времени падают на полотно дороги со звонким щелчком, чем-то похожим на звук лопающейся кленовой почки. Ветер приносит их с гор, эти каменные крошки — со стола угрюмых гранитных богов.

Ветер, наверное, думает: посевы эти взойдут, поднимутся и окрепнут. Угрюмые монументы заполнят собой пустоту, которой стал мир без людей. И опять будет звук. Па-да-та-там…

Картофельный Боб испугался этих совершенно отчетливых, но таких чужих мыслей. Испугался этого звука, этого протяжного струнного удара, который вдруг явственно возник у него в голове. Испугался до дрожи. Видение длилось всего мгновение, но за это мгновение Картофельный Боб успел многое рассмотреть: мир вокруг был пуст, не было рядом дядюшки Чипса, умного и доброго, и некому было его, Боба, защитить. За его спиной лежали бесконечные пустые пространства, дрожащим маревом расходилась потревоженная ветром трава. Никаким дядюшкам или тетушкам в этом огромном и пустом мире больше не было места. Никто не просил у Боба принести корзину картофеля. Никому не были нужны мягкие спелые клубни, бесцельно задыхающиеся в земле. А значит, не было смысла в существовании всей этой земли, всех этих огромных, смыкающихся с небом пространств….

Это было столь ужасно, что Картофельный Боб заплакал.

А какой-то злой человек — дёрнул вдруг пальцами, коснувшись растянутых, неестественно напряженных, страдающих струн на своем инструменте — па-да-та-там — и звук закачался, поплыл, наполнил голову Боба до краев… А потом к великому ужасу Картофельного Боба, вышел наружу — сначала обволок кожу головы мукой дрожащего предчувствия… потом метнулся в сторону и исчез… и обнаружился снова — «далеко-далеко», в том месте, где небо сдавливало землю в твёрдый и плоский блин. Этот звук нашёл неприметную щель между землей и небом и натёк в неё, и затвердел в ней, и расширил её — разодрал, как вбитый клин раздирает теснину деревянной колоды. Небо, треща, приподнялось, обнажив поросшее лесом нутро — и из этой ширящейся щели — словно личинку древесной тли вытряхнули на свет — выкатился вдруг и пополз по асфальтовой ленте крошечный бус… выглядящий точно так же, как тот, ночной.

Картофельный Боб, позабыв о своем испуге и о своих видениях, смотрел — как он приближается.

Довольно быстро Бус перестал быть крохотным.

Пространство впереди Буса дрожало… набегала изменчивая рябь, то и дело его заслоняя, и от этого казалось, что Бус без конца проламывает какие-то прозрачные, но прочные стены, разбрызгивает по сторонам осколки, которые только так и можно увидеть — руша их и осыпая.

Клин, расколовший небо и отдаливший его от земли — был, как оказалось, звуком самого Буса. Его больше не было слышно внутри головы, и Картофельный Боб облегченно перевел дух — будучи снаружи, звук не пугал его так сильно. Не ощущалось в нём более той мистической силы, что заставила Картофельного Боба заплакать.

И не был его создателем нервный и злой человек с худой шеей и крепкими пальцами… Мучитель струн.

Тем временем — Бус приближался.

Вырастал — прямо посреди дорожной жары.

Прохладный аквариум, полный людей… среди всей этой жары и палящего солнца. Картофельный Боб почти уже видел их сквозь квадратные ячейки окон. Солнце над Бусом свирепело, пытаясь прожечь стёкла и добраться до людей внутри — но лишь бессильно разливалось по их поверхности и оползало, беснуясь многочисленными отражениями… Стёкла были чем-то затемнены, Картофельный Боб уже мог это различить. У переднего, самого большого стекла — сидел тучный человек и лениво наблюдал за тщетными попытками солнца пробраться внутрь.

Этот человек был, должно быть, самым главным тут. Его руки были вытянуты вперед и возлежали на чём-то… Картофельный Боб с изумлением узнал плетеную ручку большущей корзины. Это успокоило его окончательно.

Бус всё приближался и приближался. Он не был уже тем хрупким и красивым изделием, каким показался Бобу накануне. Теперь это была громадина. Ревущее чудище. Оно набегало, стремительно увеличиваясь в размерах. Мощь его потрясала. Горячий ветер нёсся впереди, дочиста выметая дорогу перед колесами. Пыль попросту сдувало… каменные же крошки, позабыв о своем божественном происхождении, торопливо улепетывали вдоль обочин, звонко щелкая о дорогу. Какие там камни, какие там гайки, какие вороны… Это Бус был новым Богом теперь.

Он не ехал по дороге и даже не мчался по ней — он являл себя миру. И явление было оглушительным.

Картофельный Боб благоговел перед ним.

Он не очнулся даже, когда дядюшка Чипс за рукав оттащил его на обочину. Картофельный Боб был стеблем, коих клонит ветер, и единственный ему смысл был сейчас — отшатнуться пред новым Богом и поклониться вослед.

Он был оттянут на обочину, он ощутил ногами траву, доходившую здесь до щиколоток. Трава шуршала, привычно отбивая поклоны. Она очень давно поклонялась стремительному ревущему Богу, она выросла здесь, питаемая его плотью. Ржа и в самом деле проедала её стебли насквозь.

И она затихла, пораженная священным ужасом, когда дядюшка Чипс запросто поднял руку и помахал Богу, приветствуя его.

И Картофельный Боб замер также, когда неистовый Бог трубно заревел в ответ, словно признавая дядюшку Чипса за равного, и тучный человек, что был за передним, самым большим стеклом — оторвался от ручки плетеной корзины и поприветствовал дядюшку Чипса открытой ладонью.

Чудо… — думал Картофельный Боб. — В который раз уже за сегодняшний день…

Горячий ветер закатил ему пощечину — хлесткую, но совсем не обидную… каменные крошки щёлкнули, подпрыгнув, и мимоходом укололи лицо. Бус промчался, упруго качнув скошенной кормой. Солнечные блики полыхнули на хромированных деталях. Глупое солнце, должно быть, считало — что, подобравшись сзади, оно сможет чего-то добиться, сможет как-то навредить этому стремительному Богу. Картофельный Боб снисходительно улыбнулся подобной наивности.

— Это Омаха, — сказал дядюшка Чипс, опуская руку. — На Приттстоун, четырехчасовой.

Глава 8. Роберт Вокенен

Чего ждать и следовало — когда ворочаешься всю ночь в кресле буса, и скорее дремлешь вполглаза, чем спишь — то весь следующий день проходит будто в тумане.

Роберт Вокенен до красноты натёр себе глаза и окончательно замучил кофейный автомат, но все никак не мог прийти в себя, как следует. Меняя направление поездки, он сошёл на первой попавшейся бус-станции — это был даже не городок, а чёрт знает, что вообще… Небольшой павильон со стеклянной крышей, автоматическая билетная касса и засиженный мухами газетный лоток.