Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 16)
Роберт Вокенен достаточно знал, как устроен мир, чтобы не гадать — что же случиться дальше… Даже те крохотные деловые связи и знакомства, которые ещё сохранялись — при таком раскладе благополучно отмирают за пару лет. Станки, впустую занимающие место, начинают мешать — и их заполненные мышиным дерьмом потроха скоро оказываются на свалке… Постепенно раздувается штат сотрудников — под все суммарные родственные накопления дядюшки и племянников открываются новые цеха, и их заполняют бездельниками из этих окрестных городков, выглядящих на карте так, словно это разбилась муха.
Вскоре на место пребывает федеральный чиновник — пересчитывает присутствующих рабочих по их бестолковым головам и предписывает руководству создать профсоюз.
Ещё совсем немного и милейший старикан Соренсет делается в одночасье Старым Хрычом — распахивает бездонную глотку.
Роберт Вокенен прищурился, представив, как Старый Хрыч раздумывает над формулировкой, которая выбьет из-под ног очередного дядюшки, его племянников и всей охочей до финансовой стабильности родни нерушимую доселе табуретку…
Допустим: «С прискорбием сообщаем вам, что всеобщим решением корпорации, и с согласия членов профсоюза, — так гласило бы подобное письмо, — все сотрудники нашей корпорации единовременно садятся на диету, дабы побороть собственную тучность и лишний вес, а потому вытирать задницы и сальные рты плодами ваших трудов, уважаемый дядюшка, и плодами трудов ваших дорогих племянников, не имеет более для нас никакого экономического смысла». Жирная точка и размашистая подпись в конце.
И вот тогда — и дядюшка, и все его дорогие племянники внезапно узнают, что примеряя этим утром нарядный дорогой галстук, они зачем-то забрались ногами именно на шаткий табурет, а вовсе не на трибуну победителя жизни… И, продев голову в эту галстучную петлю — не заметили, что противоположный его конец примотан зачем-то к затёртой перекладине… Да и сам галстучный шелк, если ощупать его хоть немного тщательнее — довольно-таки пеньков и крепок.
Дядюшка, быть может, и рад был бы вечно балансировать на табурете — да вот петля, охватившая шею, уже слишком коротка для подобных затей — на этой петле, помимо всего прочего написано: «профсоюз».
А уж эта-то штука обладает всеми свойствами хорошей пеньки — она приятна и мягка, когда вытираешь о неё босые ноги бедняка, но обретает скрученную двужильную прочность — стоит ей только коснуться шеи работодателя. Вчерашние олухи и бездельники, коими набит цех — вспоминают вдруг и подсчитывают, сколько процентов с их зарплат взыскал дядюшка в виде профсоюзных взносов. Они собираются коллегиально, долго препираются и, наконец, решают, что нынешние проблемы дядюшки — это целиком проблемы дядюшки…, а вот у них, членов профсоюза — есть только права, гарантированные государством… Дядюшка не сможет просто взять и выйти из дела, повесив замок на ворота цеха — он в ответе за свой персонал, ведь добрая половина из них приехала в Мидллути специально ради этой работы. Так они и будут орать ему снизу, когда он попытается отчитаться и перекричать их в микрофон: они покинули свои дома, оторвали жен и крикливых чад от родимых корней. Да и местные, как оказалось теперь, тоже пострадали, доверив судьбу дядюшке и его племянникам — отказались от массы выгодных вакансий, залезли в долги под залог будущих пенсий, да и вообще, давно уже не поливают свои луковые грядки.
Нет, спрыгивать никак нельзя…
Но сколь долго сумеет дядюшка балансировать на несуществующем табурете? Вряд ли этот акробатический этюд слишком уж затянется…
И вряд ли кто-то пожалеет беднягу-предпринимателя, молящего всех встречных-поперечных о подряде на поставку картона-сырца, невыгодного для перевозки и заполнившему его собственные склады — дёшево… ещё дешевле… почти даром… Никто не пожалеет такого. Разве что Старый Хрыч, промурыжив дядюшку пару недель в своей дорогущей приёмной — пожмёт плечами и вынет откуда-то пухлый договор… как ту соломинку. С виду наблюдателя совсем хлипкую, но такую прочную на вид, когда утопающим оказываешься ты сам.
Таким вот образом Соренсет получает возможность засунуть в свою глубокую глотку сразу два лакомых пирога — бумагоделательную фирму, связанную по рукам и ногам долговыми обязательствами, и будущий государственный заём, коим он и спишет разом все свои былые издержки. А он немало их наплодил, приучая фирму дядюшки к короткому поводку.
Роберт Вокенен перестал расхаживать и снова сел, расправив газету на коленях.
Сквозь стеклянную дверь павильона по-прежнему просвечивала асфальтовая полоса шоссе, а за ним, на другом его берегу — начинались ломкие поля, смыкающиеся границами наделов и переходящие постепенно в отроги зеленого леса…
Роберт Вокенен глубоко вздохнул. Он смотрел на этот далёкий и будто нереальный лес, и что-то давно забытое, какое-то щемящее чувство, мшистое и хвойное — снова зашевелилось в его душе.
Он был человеком солидным и не знал этому названия, но ощутил его вдруг столь явственно, что оказалось — веки его трепещут. Наверное, это сквозняки долетали через неплотно прикрытую дверь…
Внезапно и сильно заволновавшись, он встал. Ему вдруг стало душно под стеклянной крышей павильона — та лишь усиливала утреннее солнце и ставила преграду свежему ветру. Она лишь мешала утру развиваться по собственным правилам, неписанным и естественным — превращала утро в душную западню, накрыв его пропылённым стеклянным колпаком. Будто бабочку накрыли стаканом…
Эта крыша — совсем как старик Соренсет, — решил вдруг Роберт Вокенен с испугавшей его самого ясностью.
А ведь точно…
Отчаянно, как в детстве, захотелось на воздух. Он оставил газету на скамье и пересёк станцию, заторопившись к дверям. За ними было пыльно, но гораздо более свежо и прохладно. Он прошёл по асфальтовой заплате пустого перрона и спустился ногами в редкую траву. Откуда-то из-под ног взвился серый кузнечик. Он испугал Роберта Вокенена, подпрыгнув так высоко, что сумел зависнуть около его носа, потом щёлкнул жёстко раскрывшимся крылом и мотнулся в сторону. Роберт Вокенен против воли пытался проследить за ним взглядом — но не сумел разглядеть серое на жухлом. Кузнечик канул…
Солнце, набирая силу, уже искажало очертания далёких рощ. Округлые холмы стояли против света — так, что тени ничком ложились к их собственным подножьям. Роберт Вокенен поймал себя на том, что смотрит туда, не отрываясь.
Как-то по-особенному суматошно, словно отмечая зачастивший пульс, тикали часы на запястье. Если верить их звукам — минуты падали одна за другой в траву около ног. Он прошёл ещё немного вперёд — чувствуя, как минуты сторонятся его и отпрыгивают, если он оказывается слишком близко…
Вполне возможно, что это тоже были кузнечики… Роберт Вокенен всё равно не смог бы различить против света, что там постоянно подпрыгивает…
Пока он шёл, солнце чуть сместилось в небе, окончательно распахивая перед ним залитый светом простор. Роберт Вокенен оглянулся на бус-станцию — та была уже далеко, только отсвечивала распахнутая наполовину стеклянная дверь…
Какая-то черная птица метнулась вдруг над его головой — слишком низко. Тень от траурных перьев беззвучно скользнула по траве… Роберт Вокенен отпрянул в коротком испуге, но это была просто ворона — чёрная, как уголь, и наглая, будто дворовый кот. Она сделала круг над головой Вокенена — он безуспешно попытался отмахнуться от неё шляпой, но ворона не отставала. Тогда он резко взмахнул руками и оглушительно хлопнул ладонями над головой. Это-то ворону проняло — она ударила крыльями, быстро набрав высоту… и полого заскользила в сторону холмов. Своим видом и повадками она также напомнила ему Соренсета.
Роберт Вокенен только головой покрутил. Неприятно, но о нём сегодня напоминало всё…
— Старый хрыч! — с наслаждением вслух сказал Роберт Вокенен, выходя их травы и возвращаясь на асфальтовую твердь. — Э, как меня проняло…
Он подумал так ещё раз, когда медленно, шаг за шагом возвращаясь к стеклянным дверям, обмахиваясь шляпой на ходу:
Э, как меня разобрало… А я ведь едва не промахнулся, надо же… Сам Стреляный Лис — едва не оплошал, едва не сунул морду в прямо раскрытый капкан. Хорошо, что сработали инстинкты… Его лисье чутье…
Он представил вдруг себя настоящей лисицей, грозой курятников — как рывком успевает отдёрнуть назад морду… И впору ему сейчас только презрительно тявкнуть, но ведь нужно признать самому себе — он успел это почувствовать: кожей, упругим усом, встопорщенным рыжим волосом… Успел почувствовать этот холод едва-едва не сомкнувшихся на его морде стальных челюстей. Успел оценить витую силу пружины, и шаткую, почти невесомую чуткость язычка с приманкой.
Да, он успел отпрянуть, и теперь жив, но он ведь понимает, что спасся лишь чудом. Вовсе не чутье выручило его на этот раз. Не звериный опыт, и ни годы, проведённые на опасных охотничьих тропах. Просто счастливый случай вмешался и спас его — шальной лист, планируя с ветки, накрыл его тенью и заставил отшатнуться… в самый последний миг.
Что это? — думал Роберт Вокенен, размеренно к станции. — Стреляный Лис становится слаб носом, или же это сноровка охотников растёт? И капканы пахнут теперь не металлом и смазкой, а вкусным куриным жиром? Их зубастые клешни закопчены лучиной, и потому не блестят больше в траве?