Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 8 (страница 25)

вверх вогнал кинжал ему прямо в плечевой сустав. Клинок с противным хрустом пробил сукно и раздвинул мышцы.

Мужик охнул, пальцы его разжались, выпуская копьё. Я отпустил рукоять кинжала, оставив его торчать в ране, и свободной рукой перехватил падающее копьё за середину древка.

Второй подоспел тут же. Он прикрывался щитом, занося саблю для рубящего удара сверху. Расстояние стремительно сокращалось. Я не стал вступать с ним в поединок. Резко перенеся вес на заднюю ногу, я вложил всю массу тела в бросок и метнул отнятое копьё прямо в центр его щита.

Мощный удар пробил деревянную основу насквозь. Наконечник с хлюпаньем вошел в грудь предателя. Человек споткнулся, сабля выпала из его рук, и он кулём осел на мокрую траву, булькая порванными лёгкими.

Только сейчас я услышал топот десятка ног. Из темноты с обнаженным оружием выскочили Лёва и Семён. Они мгновенно оценили картину. Порванная палатка, один труп и второй изменник, скулящий от боли в пробитом плече.

Лицо Семёна исказила гримаса крайнего омерзения. Он пнул сапогом упавший щит.

— Как это могло случиться? — прошипел я. — Где караульные?

— Эм… — произнёс Лева. — Это они и есть…

— БАРДАК! — возмутился я.

Адреналин ещё кипел в моей крови. И на эмоциях, с несколько коротких, матерных фразах, я высказал всё, что думаю об организации ночных караулов и обо всех командных способностях своих друзей.

Семён и Лёва стояли молча, глядя в землю. Они не оправдывались. Опытные воины прекрасно понимали, чья это вина. Ответственность за безопасность лагеря лежала исключительно на их командирских плечах.

Выпустив пар, я опустил саблю.

Семён обернулся к остальным восьмерым дружинникам. Те пребывали в полнейшей растерянности, не понимая, как свои могли пойти против боярина.

— Свяжите этого выродка, — жестко скомандовал сотник, указывая острием сабли на стонущего предателя. — И перетяните ему рану тряпкой, чтоб не сдох раньше времени. С ним ещё предстоит долгий… очень долгий разговор.

Глава 10

Рванув полосу чистого льна, я перевязал кисть. По-хорошему надо было промыть, и прочисть рану, но пока что были дела поважнее.

Перешагнув через смятые остатки своей палатки, я направился к узловатой сосне, куда Семён утащил выжившего предателя. Не успел я сделать и десятка шагов, ко мне подошёл Лёва, перекрывая мне дорогу.

— Ты как? — спросил он.

— В порядке, — ответил я, разминая затекшую шею. Отмечая про себя, что тремор после выброса адреналина почти ушел, продолжил. — Но всё равно как-то неприятно просыпаться, когда из тебя пытаются сделать ёжика, а вместо иголок — копьями нашпиговать.

Лёва сглотнул. На лице парня читалось искреннее чувство вины.

— Прости, Дмитрий, — произнёс он. — Я даже представить не мог. И не думал… Я с ними тренировался до седьмого пота. Гнили в них не было. Ребята были компанейские, в десятке не держались особняком, всегда вместе со всеми из одного котла ели. Я честно не знаю, что произошло.

— Ну, вот сейчас и узнаем, — выдохнул я. — Как его зовут-то хоть?

— Роман, — тут же отозвался Лёва, пристраиваясь рядом, пока я шел дальше. — Вроде он рассказывал, что дальний родич бывшего сотника Костромского…

— Опять Кострома… — протянул я, кривя губы в невеселой усмешке. — Что ж мне так с этим городом фатально не везёт? Прямо проклятое место какое-то.

Лёва лишь пожал плечами.

— Ясно, — бросил я и, ускорив шаг, подошёл к Семёну.

Старый лучник сидел на корточках прямо перед привязанным к стволу дерева предателем. Семён выглядел абсолютно расслабленным. Неотрывно глядя в лицо Роману, он неспешно играл охотничьим ножом, позволяя бликам костра скользить по хищному изгибу стали.

— Ну и что, удалось узнать? — спросил я.

Семён даже не обернулся.

— Да молчит пока, — с ленцой отозвался Семён. — Пытался я с ним по-хорошему, взывал к разуму, но он, видимо, только плохой язык понимает… язык татей.

Лёва, вставший у меня за плечом, вдруг подался вперед.

— А какой это язык? — спросил он. Вопрос прозвучал донельзя наигранно, словно он пытался подыграть отцу в этой психологической игре, но слегка перегнул с интонацией.

Семён наконец повернул голову и улыбнулся.

— Язык боли, сын мой, — ответил он и, перехватив кинжал, легонько похлопал лезвием по щеке Романа.

Я протянул руку и опустил ладонь на плечо Семёна, заставляя его отвести клинок.

— Подожди. Может, получится поговорить, составить разговор по-хорошему. Опять же, кричать будет… Да и, быть может, Рома сам хочет душу излить?

Роман с силой сплюнул на землю.

— А какой смысл? — прошипел Роман, вскидывая на меня полный ярости взгляд. — Так я хоть в боли, но поживу немного. А так ты меня по-любому на суку подвесишь. Терять-то нечего.

Я медленно опустился перед ним на корточки, выравнивая наши лица на один уровень.

— Ну, а ты о чём думал? — спросил я спокойным тоном. — О чём ты думал, когда решил меня убить? Я тебе плохого ничего не делал. Службой не обделял, кормил сытно.

Роман скривился, дернул головой и снова сплюнул, в этот раз метя мне под сапоги. Я же даже не шелохнулся.

— Понимаешь, в чём твоя проблема, Роман? — продолжил я, чуть понизив голос. — Как бы ты ни сопротивлялся, ни скалил зубы, ни переносил боль — ты всё равно сломаешься. Обязательно сломаешься. Все ломаются. И я бы сломался, — я позволил себе горькую усмешку, чтобы придать словам вес. — Если б меня грамотно пытали, я бы тоже запел. Или ты думаешь я какой-то железный и особенный?

Роман вздрогнул. Потом он зажмурился и отвернулся, отказываясь встречаться со мной взглядом.

Я глубоко вздохнул. И выпрямившись, окинул взглядом Семёна и Лёву.

— Ладно, давайте тащите его к костру, — скомандовал я, отворачиваясь от дерева.

Семён коротко кивнул двум дружинникам. Те молча, без церемоний подхватили Романа под мышки и поволокли по земле. Роман завыл, когда рваные края раны на плече пришли в движение.

Его бросили прямо у края углистой ямы. Семён подошел к костру, достал свой кинжал и молча сунул стальное лезвие прямо в самое сердце раскаленных, углей. Лёва, поняв задумку, последовал примеру отца. Прижигания, удары кулаками, выворачивание суставов… суровая обыденность допросов пятнадцатого века. Но я прекрасно знал, что физическое увечье работает вдвое эффективнее, если предварительно растоптать человека морально.

— Разденьте его вплоть до исподнего, — не оборачиваясь, бросил я.

— Зачем? — тут же непонимающе спросил Лёва.

Семён с силой толкнул сына в бок кулаком.

— Тебе господин дал приказ. Вот ты и делай. Выполняй его. Зачем задаёшь глупые вопросы?

Рядом с нами стояли дружинники из оцепления. И перед строем, в момент подавления мятежа, а именно так действия Романа и его подельника можно было трактовать, авторитет должен быть незыблем.

Дружинники действовали быстро. С Романа сорвали остатки кафтана, грубо стянули порты. Вскоре предатель лежал на земле абсолютно голый. Его колотила крупная дрожь, то ли от промозглого утреннего холода, то ли от осознания того, что сейчас произойдет.

Я вытащил свой кинжал из ножен, шагнул к костру и подержал плоскую сторону лезвия над языками пламени. Не доводя сталь до красного свечения, а лишь напитав её агрессивным жаром, я подошел к Роману. Дружинники навалились на него, прижимая за плечи и ноги к влажной земле.

Медленно присев, я прислонил раскаленную плоскость клинка к внутренней стороне его бедра.

Кожа отвратительно зашипела. Воздух мгновенно пропитался неприятным запахом паленых волос и горелого мяса. Роман выгнулся дугой и истошный крик разорвал тишину. Он забился, пытаясь вырваться, но его держали крепко.

Я убрал кинжал, давая ему вздохнуть.

— Ты чувствуешь, как близко? — лишенным эмоций голосом спросил я. — Чувствуешь, как плоть шипит? А ведь в следующий раз я могу прислонить кинжал немного выше… сюда, — я переместил острие, слегка кольнув его в самое чувствительное место в паху. Роман замер, боясь даже дышать. — Но только лезвие будет уже не таким горячим. Оно не прижжет рану. Оно просто отрежет всё лишнее.

В его выпученных глазах я наконец-то увидел то, что искал. Всепоглощающий страх, что может быть что-то хуже пыток… Губы предателя задрожали, он замычал, мотая головой из стороны в сторону.

— Не делайте этого, остановитесь! — завизжал он, срываясь на фальцет. — Христом Богом молю! Это же не по-христиански!

— А по-христиански было меня ночью в шатре пытаться спящим убить? — ледяным тоном осадил его я.

И стоило мне поднести нож к углям, Роман сломался.

Слова полились из него непрерывным, захлебывающимся потоком.

Оказалось, что боярский сын Глебов, прискакавший ко мне с поручением накануне, вёз в своей суме не один свиток. У него было два письма. Одно, официальное назначение от Великой княгини Марии Борисовны, которое он вручил мне. А вот второе было украшено печатью Юрия Васильевича, князя Дмитровского.

Сам Роман читать не умел, но Глебов, выцепив его и покойника-подельника, зачитал текст вслух в укромном углу двора. В грамоте говорилось прямо, если эти двое убьют меня, то князь Дмитровский осыплет их милостями. Им обещалось золото, почет, уважение в уделах Дмитрова и высокие должности, о которых простой воин и мечтать не мог. Алчность перевесила инстинкт самосохранения. Они польстились на блеск монет и ласковое слово знатного интригана.