Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 6 (страница 8)

Великий князь стоял в центре, заложив руки за спину. Почти сразу Ярослав сделал три широких шага вперед, снял шапку и опустился на одно колено прямо на ковер. Голова его была опущена, но в позе чувствовалось достоинство невиновного человека.

— Великий князь, — начал он взволнованно. — Я виноват, что сбежал… прости меня. В тот момент страх затмил разум…

Иван Васильевич даже не шелохнулся.

— Я разрешал тебе говорить? — его голос прозвучал негромко, но в шатре мгновенно повисла такая тишина, что можно было услышать жужжание комара.

Ярослав осекся и поднял глаза. Иван Васильевич смотрел на него сверху-вниз. В этом взгляде не было ни гнева, которого боялся Ярослав, ни сочувствия, на которое он надеялся. Там был только холод.

Тогда у меня похолодело внутри. Я всё понял. Черт возьми, я все понял за секунду до того, как он открыл рот.

— Ярослав Андреевич, — произнес Великий князь. — Убийство воевод моих не на твоей совести. Это уже известно и доказано. Глеб Ряполовский понесет кару.

Ярослав поднял голову выше, в его глазах вспыхнула надежда. Он даже начал подниматься с колена…

— Однако, — произнёс Великий князь и Ярослав замер. — Ты, княжич, вместо того чтобы смиренно предстать перед моим судом и уповать на мою милость… вместо того, чтобы верить в мою справедливость… ты бежал.

Иван Васильевич сделал паузу, обводя взглядом притихших бояр. Он говорил не только для Ярослава. Он говорил для них всех.

— Ты поднял полки без моего ведома, — голос князя набирал силу. — Ты расколол войско русское надвое в час опасности. Ты вывел людей на холм и изготовился к бою против своих же братьев. Ты чуть не начал междоусобицу, от которой Русь еще не оправилась, и которая стоила глаз моему отцу!

Великий князь сделал короткий, резкий жест рукой стражникам.

И не думая ни секунды, я вышел вперёд.

— Великий князь! — с возмущением сказал я. — Ярослав бежал, спасая свою жизнь! Его хотели убить без суда, без разбирательства! Василия Фёдоровича и Андрея Фёдоровича все любили, и гнев толпы был страшен… Слепой гнев! Ему просто ничего не оставалось делать, кроме как бежать! А дальше всё завертелось, и…

Я замолчал, надеясь поймать взгляд государя. Надеялся увидеть хоть искру понимания… Но Иван Васильевич даже не посмотрел в мою сторону. Он стоял неподвижно, и взгляд его был устремлён сквозь нас.

— Взять его, — коротко бросил он, показав на Ярослава. — В железо его и в темницу!

Глава 4

Четверо рынд в белоснежных кафтанах с тяжёлыми серебряными топорами шагнули вперёд. Они перехватили Ярослава за руки, заламывая их за спину.

Я ожидал крика, сопротивления, но Ярослав даже не дёрнулся. Он лишь повернул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни упрёка за то, что я привёл его сюда, ни мольбы о помощи. Там читалось какое-то странное, взрослое и обречённое понимание. Словно он вдруг разом повзрослел на десять лет и понял правила этой жестокой игры раньше меня.

— Великий князь! — я сделал ещё один шаг вперёд, не в силах смириться с происходящим.

Путь мне тут же преградили скрещённые древки копий великокняжеской стражи. И из-за спин стражников вынырнул боярин Пронский.

— Знай своё место, Строганов! — прошипел он мне прямо в лицо, при этом убирая острые наконечники копий в сторону от моей груди. И я понял, что он не желает мне зла, но при этом старается остановить… достучаться до моего разума. Он продолжил. — Отступи, пока цел. Великий князь так решил. Или же, — сделал Пронский паузу, при этом отрицательно покачав головой, показывая на Ивана Васильевича, — ты хочешь встать рядом с княжичем Бледным?

Я смерил его тяжёлым взглядом, но отвечать не стал. Но так легко сдаваться я не был намерен.

— Он действовал в отчаянии! — крикнул я. — Любой на его месте поступил бы так же, когда толпа с саблями бежит тебя резать! Неужели страх за свою жизнь теперь приравнивается к измене⁈

Мои слова эхом отразились от сводов шатра. Но князь продолжал молчать.

И в этом молчании я вдруг начал понимать. До меня начала доходить страшная истина.

Иван Васильевич не был зол на Ярослава. Нет, здесь не было личной обиды. Он прекрасно понимал, что княжич просто испугался.

Но он не мог позволить подобному повториться. Он не мог оставить безнаказанным раскол армии. А Ярослав, пусть и спасая свою шкуру, сделал самое страшное, что только можно сделать в государстве, которое с таким трудом собиралось по кусочкам.

Если Иван простит его сейчас, завтра любой обиженный княжич, любой воевода, которому прищемили хвост, поднимет свой полк, уйдёт на соседний холм и будет диктовать условия.

Тогда Русь снова утонет в крови.

В моей памяти ещё раз всплыли уроки истории из прошлой жизни. Междоусобица, раздирающая страну десятилетиями. Отец Ивана, Василий Тёмный… Его ослепили. Выжгли глаза калёным железом, превратив лицо в маску боли. Иван вырос с этим. Он видел пустые глазницы отца каждый день. Он, наверняка, помнил этот ужас, когда брат шёл на брата.

— Увести, — разорвал тишину Иван Васильевич, поворачиваясь ко всем спиной.

Ярослава тут же поволокли к выходу.

Я стоял, и ничего не мог сделать. Абсолютно ничего.

— Прочь! — рявкнул Иван Васильевич, не оборачиваясь. — Все прочь! Глаза б мои вас не видели!

Бояре, пятясь и кланяясь, поспешили к выходу, стараясь стать незаметными. И мне тоже пришлось покинуть шатёр.

Выйдя на свежий воздух, я тяжело вздохнул.

— Твою мать… — произнёс я в темноту. — Твою ж мать…

Ко мне тут же подбежали Семён и Богдан. Видимо, как только я с Ярославом отправился к Великому князю, они приехали сюда.

— Что произошло, Дмитрий Григорьевич? — тихо спросил Семён, подавая поводья. — Почему Ярослава увела стража?

Я молча покачал головой и, вставив ногу в стремя, взлетел в седло.

— Едем в лагерь, — сказал я, и добавил: — Потом всё расскажу.

Обратно мы ехали молча. Каждый думал о своём.

Я правил Бурана, пытаясь уложить в голове новую реальность. Ярослав в темнице. Глеб там же, но на нём уже можно ставить крест. Шуйских нет… и всё теперь казалось очень шатким вокруг меня.

Очень хотелось вернуться домой и забыть обо всём. Чтобы было всё как раньше, вот только это уже невозможно…

За такими думами мы добрались до нашего лагеря. Большинство полков уже начало сборы, возвращаясь в общий стан, тогда как я решил оставаться там, где и был.

Почти сразу мы сгрудились у костра.

— Всё рассказывать не буду, — проговорил я, глядя на пляшущие языки пламени. — Но суть такова… Иван Васильевич схватил Ярослава. Что ним будет мне не ведомо, но я постараюсь уговорить князя простить его.

Семён тут же сплюнул в огонь.

— Значит, правда не нужна никому, — подытожил он.

— Правда у каждого своя, Семён, — ответил я устало. — Великому князю приходится думать о всем княжестве.

Богдан, сидевший напротив, вдруг поднял голову.

— А ведь могло быть и хуже, Дмитрий Григорьевич.

— Куда уж хуже? — спросил я.

— Туда, — Богдан кивнул головой в сторону, где ещё недавно стоял мятежный полк Бледных. — Когда я вернулся с тобой из Кремля… там ведь страсти кипели нешуточные.

Я насторожился.

— О чём ты?

— О воеводах, что к Ярославу прибились, — пояснил Богдан. — Они не просто так пришли. Они крови хотели. Особенно этот… из Костромы который. Лысый такой, с рассечённой губой.

— И что?

— А то, — вступил в разговор Семён, подвигаясь ближе к огню. — Когда они поняли, что назад дороги нет, этот костромской начал Ярослава подбивать. «Ударь, — говорит, — княжич! Ударь из пушек Строганова по шатру Иванову! Когда ночь настанет, всех накроем одним разом и Москву захватим. Тебя на престол посадим, ведь кровь в тебе тоже Рюриков течёт! Накроем их, а там, глядишь, и остальные к нам переметнутся!»

У меня глаза расширились от услышанного.

— А Ярослав?

— А Ярослав послал его, — с уважением в голосе сказал Семён. — Сказал: «Я сюда пришёл, чтобы жизнь спасти, а не измену творить. Не буду я в Великого князя стрелять, и в своих не буду». Костромской за саблю хвататься начал, орал, что, мол, если сейчас не ударим, то завтра нас всех на кольях рассадят. Но Ярослав упёрся. Сказал, что будет ждать гонцов от Ивана Васильевича. Хотел сдаться, поговорить…

Я закрыл глаза.

Вот оно что.