Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 45)

— А что тут думать? Сказали всем, что с коня упал и спину ударил. Лежит теперь, «страдает», ждет пока новая отрастет. Поэтому не смог явиться пред очи великокняжеские. Вот и пришлось мне войско самому вести.

Я присвистнул.

— Сколько сабель привел?

— Полторы тысячи, — с гордостью ответил Ярослав. — Дружина наша, да земские, да еще вассалы мелкие прибились. Встали лагерем версты на полторы западнее тебя.

Тот факт, что молодому княжичу доверили вести такую ораву, говорил о многом. Андрей Федорович уже готовил сына в преемники не на словах, а на деле.

Мы проболтали около часа. Ярослав с жадностью пил горячий травяной сбор, который я заварил, и расспрашивал о новостях. Я рассказал о вчерашних стрельбах, о воеводе Шуйском и о том, как приняли мои пушки.

Потом он, окинув взглядом мою стоянку, спросил.

— Слушай, Дим, а чего ты забился-то так далеко? От основного стана почитай верста, а то и больше… не по чину же вроде.

Я усмехнулся. Этот вопрос мне задали уже все, кому не лень.

— Зато здесь тише, Ярослав. И спокойнее. Никто под ухом не орет, кони чужие не бродят. А главное… — я выразительно потянул носом воздух. — Вонь сюда не долетает. Там, в низине, дышать уже нечем, нагадили так, что глаза режет. А у меня тут ветерок, чистота. Ты же знаешь, я заразу всякую не люблю.

Ярослав хмыкнул, покачал головой.

— Ну, ты, как всегда. Лекарь, одно слово.

Дождь начал стихать, переходя в редкую морось.

— Ладно, — поднимаясь сказал Ярослав. — Надо бы к Шуйскому наведаться, представиться, доложить, что полки прибыли, да причину отсутствия отца озвучить… официальную. Поедешь со мной? Поддержишь?

— Поеду, конечно, — кивнул я. — Вместе веселее. Только переоденусь в сухое.

Я уже собирался кликнуть Богдана, чтобы седлали коней, когда Семен снова подал голос.

— Дмитрий Григорьевич! Опять гости!

Я обернулся.

К лагерю на полном скаку несся еще один всадник.Он влетел на холм, резко осадил коня, так, что тот присел на задние ноги, взрывая копытами мокрую дернину.

Гонец спрыгнул на землю и сразу направился ко мне. И от моего взора не укрылся добрый конь, и красный с вышивкой кафтан на всаднике.

Также я быстро понял, что он знает меня в лицо, потому что ни секунды не колебался и никого не спрашивал, подошёл ко мне и низко поклонился.

— Дворянин Строганов, Дмитрий Григорьевич?

— Я, — напрягшись ответил я, понимая, что просто так гонцы в красных кафтанах по грязи не скачут.

— Меня послал Великий князь Иван Васильевич, — отчеканил гонец. — Он велит сейчас же почтить его своим присутствием в Кремле. — И добавил. — Также он велел передать, взять с собой всё, что надобно для дел лекарских.

Я переглянулся с Ярославом. Тот понимающе кивнул.

— Понял, — коротко ответил я гонцу. — Жди, сейчас соберусь.

Повернувшись к шурину, я развел руками:

— Видимо, тебе одному ехать к Шуйским.

Ярослав усмехнулся.

— Ну, я бы с радостью поменялся с тобой местами, да лечить не умею, — попытался пошутить он. — Поезжай, Дим. Дело, видать, важное. А с воеводой я сам всё улажу.

— Спасибо, — я крепко пожал ему руку. — Передай там, что я сразу после Кремля к ним заскочу.

— Договорились, — сказал Ярослав. — А вечером я жду тебя у себя, посидим, поговорим, выпьем…

— На всё согласен, кроме выпивки, — сказал я. — Два дня уже тут злоупотребляю. Надоело.

— Нууу, — хитро усмехнулся Ярослав. Так что стало понятно, что легко от него не отделаться. — Мы на месте разберёмся.

Сборы заняли считанные минуты. Я схватил свой лекарский саквояж, проверил на месте ли инструменты, чистые тряпицы, склянки с эфиром и спиртом.

— Богдан! — позвал я его. — Со мной! И двух бойцов покрепче возьми.

— Будет сделано!

И вскоре наш маленький отряд — я, Богдан, двое дружинников и гонец, мчался по размокшему тракту в сторону столицы.

Москва встретила нас гулом колоколов и дымом тысяч печей. Но мы не останавливались, пролетая по деревянным мостовым мимо торговых рядов, мимо церквей, прямо к сердцу города.

Через полтора часа скачки, мы въезжали через Боровицкие ворота* в Кремль. И стража, завидев своего гонца, распахнула створки без лишних вопросов.

(В XV веке Боровицкие ворота Кремля были главным западным въездом. Они существовали уже в белокаменном Кремле Дмитрия Донского (1367 г.) и сохраняли эту функцию в 1466 году. Через них шли пути с юго-запада и запада, включая направление от Девичьего поля)

У крыльца великокняжеского терема я придержал Бурана и перевёл его на шаг.

— Богдан, — обернувшись, негромко сказал я десятнику. — Дальше тебе хода нет.

Спрыгнув с коня, я отстегнул перевязь с саблей. Заносить оружие в покои Великого князя было строжайше запрещено.

— Стереги, — я передал клинок Богдану. — И жди здесь, если что, я дам знать.

Богдан молча принял оружие, кивнул. Я же поправил кафтан, глубоко вздохнул, повернулся к гонцу.

— Веди.

Мы двинулись по путанным переходам дворца. И пока мы шли, я невольно ловил себя на мысли, что в первый раз, когда меня «тащили» к Ивану Васильевичу, я был слишком растерян, чтобы смотреть по сторонам.

Сейчас же я смотрел на всё иначе.

И, честно говоря, богатством тут и не пахло. В том понимании «царских палат», которое навязывает нам кино будущего. Стены переходов были просто белеными, чистыми, но без росписи. Под ногами широкие дубовые половицы, надраенные до блеска, но в то же время скрипучие. Вместо золотых или серебряных канделябров (подсвечники) на стенах висели тяжелые кованые светцы из черного железа, в которых чадили восковые свечи.

Никакой византийской роскоши, о которой так любили писать в учебниках.

Но, наверное, самым главным изменением было не окружение. Изменился я сам. Сейчас я шёл, чеканя шаг. Я словно чувствовал себя сильнее! И это чувство… внутренней силы, мне нравилось и грело лучше любой шубы.

Вскоре мы остановились перед высокими дубовыми дверями, украшенными искусной резьбой. Двое рынд с тяжелыми бердышами*, замерев по стойке смирно, лишь скосили на меня глаза, не проронив ни звука.

(Бердыш — длиннодревковый боевой топор с широким лунообразным лезвием )

Слуга чуть приоткрыл створку, скользнул внутрь, о чём-то пошептался и, вернувшись, распахнул дверь настежь.

— Дворянин Строганов! — объявил он. И я шагнул через порог.

Гридница была просторной, но, как и коридоры, лишенной кричащей роскоши. В дальнем конце, на возвышении, стояло кресло с высокой спинкой — трон. И на нём сидел Иван Васильевич.

Но он был не один.

Рядом, по правую руку от государя, стояла высокая фигура в черном клобуке и богатой рясе. Судя по осанке и тому, как уверенно этот человек держался рядом с правителем, ошибиться было невозможно. Это был митрополит, глава церкви. Если память мне не изменяла, Феодосий покинул кафедру, отправившись в мир иной, а значит это был Филипп I.

Я прошел вперед и остановился примерно в десяти метрах от трона.

— Великий князь, — я поклонился в пояс, стараясь сделать это с максимальным достоинством.

Затем повернулся к фигуре в рясе и склонил голову чуть ниже, демонстрируя почтение к духовному сану.

— Ваше Высокопреосвященство.

И выпрямился, ожидая реакции.

— Строганов… — задумчиво произнес Иван Васильевич. Вдруг он резко, поднялся с трона и быстрыми шагами направился ко мне. Это было нарушением протокола, но правителям закон не пишут, они и есть закон!