Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 42)

— Скучает, — кивнул Ратибор, наливая себе вина. — Просила поклон тебе передать. Говорит, сама бы с удовольствием тебя увидела. Ты же знаешь, ты всегда желанный гость в моем доме.

— Спасибо, — я приложил руку к груди. — И ей передай… как будет время, первым делом навещу.

Перебиваемый пьяными выкриками и звоном посуды, разговор тек вяло. И наконец, когда очередной тост отгремел, и все потянулись чокаться, Ратибор наклонился ко мне, понизив голос.

— Дмитрий… — начал он, глядя на вино в своем кубке. — Позволь у тебя кое-что попросить.

— «Вот оно», — усмехнувшись подумал я. А вслух сказал.

— Все, что в моих силах, Ратибор.

Он поднял глаза.

— Разреши Глебу, — сказал он, кивнув на сына, который вроде бы не слушал, но напрягся всем телом, — завтра на стрельбах… И потом, когда Великий князь будет присутствовать… разреши ему фитили поджигать.

Я моргнул. Просьба была настолько простой, что я даже растерялся. Поднести пальник к затравке? Делов-то…

— Эм… — вырвалось у меня.

Как я уже сказал, эта просьба, по сути, мне ничего не стоила.

Я посмотрел на Ратибора внимательнее. И где-то глубоко внутри у меня появилось понимание… Ратибор… опальный боярин, возвращенный из ссылки, но всё еще чужой.

— Я так понимаю, — спросил я, понизив голос до шепота, чтобы соседи не услышали, — бояре местные не сильно рады были твоему возвращению?

Лицо Ратибора скривилось, будто он хлебнул уксуса вместо вина.

— Да, — выдохнул он. — Не рады. А самое паршивое… — он оглянулся на воеводу Шуйского, который сейчас громогласно хохотал над шуткой скомороха. — Пока Василий Фёдорович лечился после ранения, пока он был слаб… я отчетливо понял одну вещь, Дмитрий. Андрею, брату его, мы не надобны. Совсем. — Он сделал паузу. — Андрей Фёдорович человек умный. Но как выяснилось, для него мы обуза. Наше положение в те дни, пока Василий лежал пластом, мягко говоря, было шатким. Нас терпели, но не более.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— Поможешь? А? Дай парню шанс засветиться перед Иваном Васильевичем.

Я посмотрел на Глеба и не раздумывая ответил.

— Конечно помогу, Ратибор. О чем разговор. Завтра на стрельбах поставлю его к главному орудию. И перед князем тоже.

Лицо Ратибора разгладилось.

— Спасибо, Дмитрий. В долгу не останусь.

— За нас, — поднял я руку с бокалом, и мы выпили.

Пир продолжался, но для меня он уже закончился. Я сидел еще какое-то время, наблюдая за пьяным весельем. Фактически… как власть имущие теряют человеческий облик, превращаясь в свиней. И я почувствовал, что пора.

— Доброй ночи, Ратибор. Глеб, — я хлопнул парня по плечу, — до завтра.

— Спасибо тебе ещё раз, — сказал Ратибор.

— Пожалуйста, — ответил я. После чего выбрался из шатра, стараясь не привлекать внимания. Василий Фёдорович был увлечен спором с каким-то воеводой, так что моего ухода не заметил.

Обратный путь занял больше времени. Хмель шумел в голове, но ночная прохлада бодрила. И приходилось идти по темноте, ориентируясь на далекие огни сторожевого охранения своего лагеря.

Вокруг было тихо, лишь изредка ржали кони да перекликались часовые. Я шел и думал о том, как странно сплетаются судьбы. Еще недавно я был никем, а теперь влиятельный боярин просит меня об услуге для своего сына. Пушки… Железо меняет мир, меняет людей, меняет расклады.

В этот момент пронеслась нескромная мысль.

— «Нет, не пушки… а я меняю расклады…»

Когда я подошел к границам своей стоянки, из темноты вынырнула тень.

— О, Дмитрий Григорьевич! — опустил арбалет дружинник. — Вернулся? А мы уж волноваться начали. Думали, не умыкнули ли тебя бояре.

— Не умыкнули, — усмехнулся я, похлопав его по плечу. Что могу сказать, алкоголь давал своё, и под его действием я стал добрее. — Все спокойно?

— Всё тихо, — ответил воин.

— Добро.

Я прошел мимо палаток, где спали свободные от вахты дружинники, и нырнул в свой шатер. Упал на постель прямо в одежде, стянув только сапоги.

Голова коснулась подушки, и мир тут же поплыл.

— «Завтра… Завтра будет громкий день», — подумал я, и закрыв глаза мгновенно провалился в сон.

Утро выдалось на удивление добрым.

Открыв глаза, я первым делом прислушался к собственному организму. Голова была ясной, во рту не было того мерзкого привкуса, который обычно сопровождает пробуждение после бурной попойки, а тело было отдохнувшим.

— «Вот что значит спать на свежем воздухе», — с удовлетворением подумал я, откидывая тёплое одеяло.

Быстро умывшись ледяной водой из бочонка, я привел себя в порядок.

— Богдан! Семён! — крикнул я, выходя из шатра.

Десятники тут же материализовались рядом.

— Готовьте орудия, — скомандовал я. — Хватит им на возах пылиться. Пора показать товар лицом.

И закипела работа.

Несмотря на внешнюю простоту команды, дело это было небыстрое и трудоёмкое. Спустить тяжеленный чугунный ствол с высокого воза, не имея под рукой ни крана, ни лебёдки, задача для крепких спин и светлых голов.

Сначала на землю сгрузили колёсные лафеты. Мои плотники в Курмыше постарались на славу: дубовые станины были окованы железом, колёса массивные, с широкими ободами, чтобы не вязли в грязи.

— Давай, навались! — командовал Богдан, руководя группой дружинников у первой телеги.

Использовали толстые пеньковые верёвки и заранее припасенные наклонные брусья-сходни. Стволы, каждый весом в добрых пятнадцать-двадцать пудов, с натужным скрипом ползли вниз.

— Осторожнее! Не урони! Пальцы береги! — слышались выкрики.

Ушло на всё про всё почти час. Когда последнее, пятое орудие с глухим стуком легло в пазы лафета и сверху его прихватили железными накладками, солнце уже начало припекать.

Я окинул взглядом получившуюся батарею. Пять чёрных, маслянисто поблёскивающих «Рысей» выстроились в ряд, глядя своими жерлами в сторону пустыря, где вчера мои люди установили мишени, сколоченные из брёвен щиты.

После чего я посмотрел в сторону основного лагеря.

— «Похоже, Василий Фёдорович и его окружение после вчерашнего пира вставать не спешат, — усмехнувшись подумал я. — Хммм, может подождать, пока они проснутся, похмелятся да соизволят послать за мной? Нууу нет, это не мой метод».

Инициатива в таких делах должна быть в моих руках. К тому же, если я вытащу их сейчас, пока у них головы болят, «гром» моих пушек произведёт куда более сильное, можно сказать, лечебное впечатление. На моём лице появилась пакостливая улыбка. Сделал гадость, на сердце радость.

— Разворачивайте орудия параллельно лагерю! — скомандовал я. — Чтобы с холма было видно!

Пока дружинники, кряхтя и упираясь сапогами в дерн, разворачивали лафеты, я вскочил в седло.

— Я за воеводой, — бросил я Семёну. — Будьте готовы. Порох проверял? Сухой?

— Обижаешь, Дмитрий Григорьевич, — усмехнулся Семён. — Ещё утром всё проверил. В порядке он.

Я пришпорил коня, но направился не сразу к шатру Шуйских. Ведь вчера у меня образовался, так сказать, должок, который нужно было уладить до начала стрельб.

Путь до стана Ратибора я помнил хорошо. Проехав мимо сонных караулов, я углубился в лабиринт шатров.

Доехав до места я придержал коня, и почти сразу увидел того, кого искал.

Глеб сидел на бревне у погасшего костра. В руках он вертел какой-то прутик, ломая его на мелкие части.

— Глеб! — окликнул я его, спрыгивая с седла.