— Нет, конечно, — поглаживая ее по плечу улыбнулся я. — Помогу. И даже слушать тебя не буду, хоть кричи, хоть кусайся. Свяжу, рот заткну, если надо будет, но спасу.
Я почувствовал, как она расслабилась в моих руках, выдохнув с облегчением.
— Просто, мне кажется, глупо, — продолжил я уже серьезнее, — что из-за глупых предрассудков, из-за того, что кто-то когда-то решил, что это «срам», люди умирают. Женщины, дети… Какая разница, кто оказывает помощь… бабка, девка или мужик? Если эта помощь спасает жизнь, то не всё ли равно Богу?
— Не знаю, Дима… — тихо ответила Алёна, прижимаясь щекой к моей груди. — Наверное, ты прав. Ты всегда так говоришь, что и спорить не выходит. Но всё равно… страшно это. Непривычно.
— Привыкнете, — закрывая глаза буркнул я. — К хорошему быстро привыкают.
Этот разговор закончился ничем. И я сам не понял, как провалился в глубокий, без сновидений, сон.
Дни потекли своим чередом. Беляна поправлялась не по дням, а по часам, и слухи о «чудесном спасении» действительно поползли по Курмышу, как я, впрочем, и предсказывал.
Варлаам все эти дни не показывался. Я тоже к нему не лез, давая игумену время остыть и подумать.
Встретились мы только в воскресенье, на службе.
Новая каменная церковь была полна народу. Я стоял на своем обычном месте, впереди, чувствуя на себе взгляды прихожан. Алёна была рядом, в лучшем своем наряде.
Варлаам вдохновенно вел службу. И я ловил себя на том, что он избегает смотреть в мою сторону. Когда служба закончилась и народ потянулся к выходу, Варлаам знаком показал мне задержаться.
Я подождал, пока схлынет основной поток, и подошел к амвону* (от др.-греч. ἄμβων — «выступ, возвышение» — специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей).
Игумен выглядел уставшим. Он снял тяжелую митру и вытер лоб платком.
— С праздником, Дмитрий Григорьевич, — произнес он, глядя куда-то поверх моего плеча на роспись стены.
— И тебя с праздником, отче, — нейтрально отозвался я.
Варлаам помолчал, собираясь с мыслями. Потом вздохнул, и весь его напускной пафос как-то опал.
— Погорячился я тогда, во дворе у гончара, — опустив взгляд сказал он. — Сам ввёл в заблуждение, а потом… — Я молчал, не помогая ему. Хотелось послушать, что он сам скажет. — В общем, ты дело доброе делаешь, — продолжил он. — Знаю я, что жизнь, это дар Божий, и сохранять её долг наш. Но…
— Всегда есть «но», верно? — усмехнулся я.
— Верно, — Варлаам нахмурился, и я увидел в его глазах не упрямство, а тревогу. — Я-то не против и было время подумать… да что уж так говорить, верю я, что ты прав. Но ты должен понимать, Дмитрий… Над нами есть иерархи. Владыка в Нижнем, Митрополит в Москве… Они смотрят на мир иначе. Гораздо строже, чем я. Им, — оглянулся Варлаам по сторонам, — наши с тобой «новшества» могут показаться… ересью. Или, что хуже, распутством.
Он подошел ближе, понизив голос почти до шепота.
— Если до них дойдет, что ты мужиков учишь в женское нутро лазить… Беды не оберешься. И тебе достанется, и мне сан снимут, а то и в дальний скит сошлют, грехи замаливать. Хотя… ты-то, может, и выстоишь. Всё-таки большое дело умыслил здесь делать, и Великий князь в обиду тебя не даст. Но запомни, вода камень точит. И враги, а поверь… чем больше власти у тебя будет, тем больше их становиться будет… это обязательно припомнят. И ударят в самый не подходящий момент.
Я задумчиво кивнул. Ведь в его словах был смысл. Я и политика… не сказать, что далекие друг от друга «понятия». Но всё-таки стоит задаться вопросом, а не слишком ли я разогнался, забыв в каком веке живу?
— И что же делать? — спросил я прямо. — Бросить всё? Пусть мрут, зато по канону?
Варлаам покачал головой.
— Зачем же бросать? — он развел руками. — Делай, что считаешь нужным, Дмитрий. Учи и лечи, и строй свой… как ты его назвал… родильный дом?
— Но? — подтолкнул я.
— Но тихо, — приложил он палец к губам. — Без лишнего шума и, на мой взгляд, лучше если ты женщин этому ремеслу учить будешь. А мужей (мужчин) только в крайнем случае звать на роды. Понимаешь о чём?
— Да, понимаю, — ответил я.
Варлаам положил тяжелую руку мне на плечо.
— А если слухи уйдут за Курмыш… если Владыка спросит… — Варлаам тяжело вздохнул, но потом вдруг подмигнул мне. — Тогда и будем думать, что делать. Господь милостив, авось пронесет. А победителей, как известно, не судят. Особенно, если победители платят десятину и строят храмы.
Я не сдержал улыбки. Вот же ж… старый лис. Все-таки мы с ним сработаемся.
— Договорились, отче, — сказал я. — Будет тихо и будет по-божески.
Мы обменялись крепким рукопожатием и расстались довольные друг другом.
Глава 9
Великий Новгород.
В кабинете Марфы Борецкой тишина повисла в воздухе. За массивным столом, заваленным свитками и грамотами, восседала Марфа. Рядом, чуть в тени материнской фигуры, сидел её сын, Дмитрий Исаакович.
Тогда как напротив них расположились трое человек, на которых держалась негласная власть рода Борецких. Мстислав Васильевич, сотник с вечно настороженным взглядом, отвечал за мечи и жизни. Олег Семенович, сухой и желчный старик, ведал казной и обладал крайне хитрым нравом. И, наконец, Роман Кириллович, человек с непримечательным лицом, которое забываешь через мгновение после встречи. Он владел самым опасным оружием: слухами, тайнами и сетью осведомителей, что раскинулась от Литвы до татарских степей.
И именно Роман принёс вести, способные изменить баланс сил в противостоянии Москвы и Новгорода.
— Ты уверен, что то, что узнал, правда? — всем телом подалась вперёд Марфа, до сих пор не верящая в такую удачу.
Роман Кириллович не отвел взгляда.
— Сам я не видел, Марфа Ивановна, и, как ты понимаешь, свечку не держал. Но человек мой надежный. А если быть точным, то служанка, что при княжеских покоях состоит, всё, что я только что сказал, видела. — Он сделал непродолжительную паузу. — И не просто шепотки слышала, а своими глазами зрела, как Великая княгиня Мария Борисовна и этот… Глеб, сын боярина Ратибора Ряполовского, предавались греху.
В кабинете стало еще тише.
— Поклялась она моему человеку, — добавил Роман ровным голосом. — На кресте поклялась, что видела, как они любили друг друга.
Марфа медленно поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, заложив руки за спину, словно полководец перед решающей битвой.
— Если, — чеканя каждое слово, произнесла она, — это правильно использовать, то такой удар откинет набирающую могущество Московию назад… на годы откинет!
Дмитрий Борецкий, до этого молчавший, подался вперед.
— Но как, матушка, — спросил он, переводя взгляд с одного советника на другого, — мы сообщим об этом Ивану Васильевичу? Напишем тайную грамоту? И он что… казнит изменницу? Но что нам это даст?
Марфа остановилась и посмотрела на сына. В её взгляде скользнула усталость и тяжелый вздох сорвался с её губ.
— «Эх, нет, — подумала она. — не унаследовал ты (сын) той прозорливости, которой обладаю я и обладал твой отец. Слишком… слишком прост.»
— Нет, — резко произнесла она. — Иван не поверит нам на слово. Мы… Новгород для него, словно кость в горле. Любую весть от нас он воспримет как ложь и наверняка разорвет гонца, а нас обвинит в клевете на княжеский дом. По крайней мере я бы сама так поступила на его месте.
Она отвернулась от сына, давая понять, что разговор с ним окончен, и перевела тяжелый взгляд на сотника.
— Мстислав Васильевич… Что ты скажешь? Может, есть предложения?
Сотник задумчиво поскреб бороду.
— Можно попробовать Глеба этого… перетянуть, — взвешивая слова медленно произнес он. — На испуг взять. Парень, я так понял, молодой, кровь горячая, раз на такое решился. Но наверняка и шкура своя дорога. — Он усмехнулся. — Всем она дорога. Поэтому пригрозить ему следует, что ежели на нас работать не станет, о нём и Марии Борисовне станет известно великому князю Московскому. Шепнуть, что доказательства есть. А он и испугается.
Марфа чуть кивнула.
— Уже лучше. В страхе сила есть, но разве это всё, что мы можем выжать из этой ситуации?
После чего она перевела взгляд на казначея. Олег Семенович сидел, прикрыв глаза и, казалось, дремал, но Марфа знала – его ум сейчас просчитывает разные пути.
— А ты что скажешь, Олег Семенович? — спросила она. — Есть у тебя мысли, как эту монету выгоднее разменять?
Казначей открыл глаза.
— Нужно нанести такой урон Москве, после которого она не оправится, — проскрипел уверенным голосом он. — Тогда как Новгород не только на словах будет считаться Великим! Мало просто соглядатая заполучить. Их у нас и так хватает. Нужно смуту поднять в землях Московских. Заставить их волками друг на друга смотреть. А когда они резаться начнут, себя ослабляя, надо быть готовыми отрезать себе их земель как можно больше.
— Ого, ты замахнулся, — усмехнулась Марфа, но в голосе слышалось одобрение. — И как же ты думаешь это сделать руками одного лишь любовника?
Олег Семенович подался вперед, сцепив сухие пальцы в замок.
— Этот Глеб… его нужно потихоньку перетягивать на нашу сторону. Не сразу пугать до смерти. Сначала поручим ему что-то простое. Например грамотку перенести от одного купца к другому, так, мелочь. Чтобы он подумал, что откупиться можно малой кровью.
—
Казначей сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — А потом что-то посложнее. Но всё одно, надо кровью его связать. И не просто кровью холопа или купчишки. А кровью тех, кто Ивану Васильевичу опора и надежда. — В кабинете снова повисла тишина, и спустя некоторой время он продолжил. — Василия и Андрея Шуйских, убить их его руками.
