Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 3 (страница 30)

— Спасибо, господин.

Поняв, что разговор закончен, я повернулся к Лёве.

— Позаботься о них. Дай одежду, еду. Пусть отдохнут.

— Будет сделано, — кивнул Лёва и увёл освобождённых в сторону телег.

Я обошёл аул. Дружинники тащили всё подряд: мешки с зерном, вяленое мясо, шкуры, украшения, оружие. Из загонов угоняли коней — их оказалось около десяти голов. Это была удача. Кони в цене, особенно боевые. Хотя из боевых там едва ли будет половина.

— Господин! — окликнул меня Богдан, подходя с двумя дружинниками, которые тащили за собой связанного татарина средних лет. — Это кузнец. Местные на него указали.

Я оглядел пленника.

— Говоришь по-русски? — спросил я.

Татарин молчал, глядя в землю.

— Говоришь или нет? — повторил я жёстче. И для острастки Богдан несильно пнул его по рёбрам.

— Говорю, — буркнул он.

— Хорошо. Значит, слушай внимательно. Ты теперь мой холоп. Будешь работать в моей кузне. Если будешь слушаться — жить будешь хорошо. Если нет, пеняй на себя.

Он поднял глаза, в них мелькнула злость.

— Ты, урус, не имеешь права…

Я ударил его кулаком в живот. Не сильно, но достаточно, чтобы он согнулся, задыхаясь.

— Имею, — прошипел я. — Точно такое же право, какое твои соплеменники имели, когда угоняли наших людей. — Я посмотрел на Богдана. — Ему служил кто-то из тех, кого мы освободили?

— Да, — ответил Богдан. — Один из наших сказал, что был у него рабом. — Он сделал паузу. — Но этот, — показал он на кузнеца, — его не обижал и даже кормил нормально.

— Да? — уже иначе посмотрел я на кузнеца, и дабы он чётко слышал, что я сказал, присел на корточки, чтобы посмотреть ему в глаза. — Что ж, да воздастся нам по делам нашим. То, что в неволе человека держал, плохо. Но то, что не обижал его, хорошо.

Он кивнул, хрипя.

— Уведите его, — приказал я Богдану. — Пусть сидит с остальными пленными.

К полудню мы закончили обыск. Добыча оказалась неплохой: как я уже сказал, мы разжились десятью конями, несколькими мешками зерна, оружием, луками, стрелами, серебром — немного, но всё же. Даже железные петли с ворот сняли. Ведь железо всегда в цене.

На площади стояли связанные татары. Мужчины, женщины, дети. Всего человек шестьдесят. Я прошёлся вдоль ряда, оглядывая их.

— Стариков и совсем маленьких детей оставляем, — сказал я, Григорию. — Берём только тех, кто работать может.

Григорий кивнул.

— Понятно.

Я выдохнул и повернулся к пленным. Вскоре начали отбирать тех, кого брать с собой. Молодые мужчины годились для работы в поле, на строительстве. Женщины — для хозяйства. Детей и стариков отводили в сторону.

Один уже пожилой мужик, с длинной седой бородой, вдруг встал и сделал шаг вперёд.

— Ты, урус, был рождён рабом! — выкрикнул он на ломаном русском. — Твой Бог так сказал! А мы свободные!

Он сделал ещё шаг, и я увидел блеск металла в его руке.

Я не стал медлить. Ударом ноги выбил нож из его руки. Он полетел в сторону, звякнув о камень. Старик попытался наброситься на меня голыми руками, но тут же подоспели Ратмир и Воислав, схватили его, скрутили.

Я посмотрел на старика. Он хрипел, пытаясь вырваться, что-то кричал на своём тарабарском, но сделать уже ничего не мог. Дружинники оказались рядом с пленниками очень быстро и повытаскивали клинки на случай, если кто-то решит показать норов. Но таких не оказалось. Все храбрецы лежали стопкой у забора, куда их снесли после захвата аула.

— Повесить, — сказал я, посмотрев на старика.

— Господин? — переспросил Ратмир.

— Повесить, — повторил я. — Он попытался меня убить. Это пример для остальных.

Ратмир кивнул. Они поволокли старика к воротам. Кто-то из дружинников быстро принёс верёвку, перекинул через перекладину ворот. Верёвку накинули на шею старику, затянули.

— Подождите, — остановил я их.

Я подошёл ближе, посмотрел старику в глаза.

— Ты говорил, что мы рождены рабами, — сказал я. — Но сейчас именно ты умираешь как раб. А мы стоим здесь свободными. Думай об этом, когда душа твоя будет улетать.

Я кивнул Ратмиру. Он дёрнул верёвку, и старика подняли вверх. Ноги его забились, а через минуту он затих. После чего я повернулся к остальным пленным. Они смотрели на меня с ужасом и ненавистью.

— Кто ещё хочет попытаться? — громко спросил я. — Кто ещё хочет умереть?

Тишина… никто не шелохнулся.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, все поняли.

Мы отъехали от разграбленного аула, когда солнце уже прошло за зенит. Обоз двигался медленно, скрипя колесами по сухой земле. Пленные татары шли молча, связанные одной длинной веревкой, угрюмо глядя под ноги. Освобождённые русские, кто пешком, кто на телегах поверх мешков с зерном, выглядели ненамного лучше, но в их глазах уже теплилась надежда.

Я ехал на Буране, в середине колонны, рядом с Григорием. Отец молчал, как обычно, изредка поглядывая по сторонам.

— Отъезжаем к тому лесу, — я указал на тёмную полосу деревьев впереди, примерно в двух верстах, — после чего разделяемся.

Богдан, ехавший с фланга, подъехал ближе, окинув взглядом нашу разношёрстную процессию.

— Хорошая идея, — согласился он, почесывая шрам на щеке. — Они будут нас тормозить. С таким хвостом мы не охотники, а дичь.

— Ты правильно понял, — ответил я. — Нам нельзя терять скорость. Надо успеть закончить здесь пока весть о нашем набеге не дошла до крупных городов. Поэтому ещё две деревни и домой. — Я сделал паузу. — С тем, что уже добыли в ауле, останутся пятеро дружинников и трое новиков. Их задача будет довести обоз до реки Большой Цивиль, и там остановиться на лагерь в лесу и ждать нас. Место там глухое и никто туда не должен сунуться. Потом, когда дело сделаем, вернёмся к ним, и вместе поедем в сторону дома.

Григорий, слушавший молча, наконец кивнул.

— Разумно.

Доехав до ближайшей кромки леса, мы остановились перекусить и перегруппироваться. Дружинники спешились, разминая затёкшие ноги. Кто-то поил коней, кто-то жевал сухари и вяленое мясо.

Семён, наш главный следопыт и лучник, не терял времени даром. Я видел, как он отошёл в сторону с одним из татар, и почти четверть часа о чём-то с ним разговаривал. При этом Семён пару раз проверил кулаком крепость духа татарина и ударил ему по животу. Потом Семён чертил прутиком по земле, а мужик то кивал, то испуганно махал руками. Я наблюдал за этой картиной не собираясь вмешиваться. Просто знал, что когда Семен закончит, он обо всём мне расскажет.

Тем более, что Ратмир мне подал котелок с кашей, и я сел на поваленное дерево, ел и отдыхал.

Также от меня не укрылись лица дружинников. Они были довольными. Первый набег прошёл успешно и, что самое, главное без потерь. А это говорило о том, что я толковый командир и что мне сопутствует удача. Что, кстати, весьма немаловажно, ведь люди во все времена верят во всякие суеверия…

— «Но это только начало, — подумал я, медленно пережёвывая горячую кашу. — Впереди ещё два-три аула. И неизвестно, что там нас ждёт».

Через десять минут Семён подошёл ко мне. Вид у него был задумчивый, но в глазах горел тот самый огонёк азарта, который я уже научился распознавать.

— Дмитрий Григорьевич, есть разговор, — сказал он, присаживаясь рядом.

Я кивнул, доедая кашу.

— Что узнал?

— Мужик этот, Казик зовут, — начал Семён, понизив голос и оглядываясь по сторонам, — здешние места знает неплохо. Год работал у одного бая, пока тот не помер. Так вот, говорит он про некоего мурзу по имени Барай. Живёт тут неподалёку, верстах в двадцати к востоку.

Я поставил котелок, вытер рот рукавом.

— И что нам этот Барай? — спросил я, отламывая кусок вяленого мяса. При этом дал один кусок Семёну, второй оставил себе.

— А вот тут самое интересное, — с благодарностью кивнул Семен, принимая мясо. — Казик недавно был в тех местах и видел, что Барай этот возвращался раненый… вроде как в бою с астраханцами стрелу словил, да неудачно. Но вроде бы как вернулся домой, пошёл на поправку.

— Иии? — произнёс я, пока не понимая к чему весь этот разговор.

— Мурза этот вернулся домой не с пустыми лапами. Казик божится, что видел, как обоз за ним тянулся. Вроде как товарищи Барая, те, что дальше на войну пошли, скинули ему на хранение всё награбленное. Чтобы с собой лишний груз не тащить в пекло, а забрать на обратном пути собирались. Мол, Барай всё равно воевать не может, пусть хоть казну посторожит.