Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 74)

— Как так? — судья сам удивился. — Обычно я ещё порцию прошу, а тут…

— Сытная еда, — пояснил я. — Мясо и жир насыщают надолго. Не как хлеб, от которого через час снова есть хочется.

Мокрицын моргнул.

— То есть… я буду так есть каждый день? Вкусно, досыта — и всё?

— И худеть при этом. При одном условии.

— Каком?

— Прогулки. — Я загнул палец. — Каждый день, не меньше часа. Пешком, верхом — неважно. Главное — двигаться.

Судья поморщился.

— Гулять… Некогда мне гулять, дела…

— Игнат, — голос Марфы Петровны был тихим, но твёрдым. — Ты будешь гулять. Каждый день. Со мной.

Он посмотрел на жену. Открыл рот, собираясь возразить — и закрыл. Что-то было в её глазах, от чего слова застряли в горле.

— Ладно, — буркнул он. — Буду.

Я подавил улыбку. Умная женщина. Год вела войну неправильно, но теперь получила оружие, которое работает и судя по её взгляду — использует его на полную катушку.

— Ваша супруга очень о вас заботится, Игнат Савельевич, — сказал я. — Мы составили меню вместе. Вы будете сыты, довольны и живы. Надолго.

Мокрицын перевёл взгляд с меня на жену. Потом снова на меня. До него начало доходить.

— Погоди. Вместе? Так это она…

Марфа Петровна опустила глаза.

— Я боялась тебя потерять, — прошептала она. — Лекари говорили — сердце. Я не знала как помочь. Делала глупости.

Повисла тишина.

Судья тяжело поднялся, обошёл стол. Я думал, он сейчас заорёт, затопает ногами, устроит скандал. Вместо этого он обнял жену. Неуклюже, по-медвежьи, но крепко.

— Дура ты, Марфа, — пробормотал он в её волосы. — Двадцать лет вместе, а всё равно не веришь, что можно просто сказать.

— Ты бы не послушал.

— Не послушал бы, — согласился он. — Но надо было сказать.

Я отвернулся, разглядывая картину на стене. Какой-то пейзаж, унылый и бездарный. Семейные сцены — не моя специальность. Моя — еда. И с этой частью я справился.

Ермолай поймал мой взгляд и чуть кивнул. Неохотно, через силу, но кивнул. Признал. С ним проблем не будет — профессионал, получил новые инструменты, будет работать.

— Меню я оставлю, — сказал я, когда Мокрицыны разомкнули объятия. — На месяц вперёд. Ермолай справится. Раз в неделю буду заходить, проверять результат.

— Спасибо. — Марфа Петровна смотрела на меня мокрыми глазами. — Спасибо вам.

— Мы в расчёте, Игнат Савельевич. — Я взял свой тулуп. — Бумага за бумагу, услуга за услугу.

Судья кивнул, всё ещё обнимая жену.

— В расчёте, но если что понадобится — приходи. Двери открыты. Остаток кстати не забудь.

Хорошие слова. Посмотрим, много ли они стоят, когда Белозёров начнёт давить. А он начнёт — в этом я не сомневался.

Я направился к выходу. На душе было легко. Долг закрыт, деньги в кармане, семья спасена, новый союзник в городской управе. Хороший день.

Оставалось только дойти до дома.

Итак, что мы имеем. Долг Кирилла — закрыт. Шесть сотен серебра — в кармане. Судья в должниках, причём не денежных, а моральных. Такие долги ценнее. Жена судьи — союзница, она теперь будет следить, чтобы муж не забывал о благодарности.

Неплохо для одного дня.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь особняка и шагнул в морозную ночь.

И чуть не врезался в высокую фигуру на крыльце.

Белозёров.

Он стоял на верхней ступени, занеся руку в чёрной перчатке, чтобы постучать. В другой — трость с серебряным набалдашником. За спиной, у ворот, фыркали кони его экипажа.

Мы замерли лицом к лицу. Так близко, что я видел ледяную крошку на его собольем воротнике.

Он не отшатнулся. Только водянистые глаза сузились, сканируя меня. Он явно ожидал увидеть раздавленного червя. Мальчишку, который пришёл вымаливать отсрочку.

Я улыбнулся. Широко, зло, по-волчьи.

— Еремей Захарович, — кивнул я. — Несете новые бумажки на подпись?

— Не твое дело, щенок — голос у него был тихий. — Приходил отсрочку вымаливать?

Он шагнул вперёд, нависая надо мной.

— Это вы так неуклюже пытаетесь вызнать что за дела у нас с Игнатом Савеличем? — сказал я, не сдвинувшись с места ни на дюйм. — Хорошие люди друг другу бумажки под нос не суют.

Белозёров замер. В глазах мелькнуло удивление — не от слов, а от тона. С ним так не разговаривали. Никогда.

— Ты дерзишь, поварёнок? — он чуть наклонил голову. — Зря. Долг это не спишет.

— А я за советом приходил, — соврал я легко, глядя ему прямо в переносицу. — Спрашивал, как лучше приготовить старую жилистую щуку, которая возомнила себя акулой.

Тишина стала звонкой.

Белозёров медленно, очень медленно переложил трость из одной руки в другую. Скрытая угроза.

— И что сказал Игнат Савельевич? — спросил он почти шёпотом.

— Сказал, что такую только на корм собакам. Слишком много яда в мясе.

Уголок рта Белозёрова дёрнулся.

— Ты переходишь черту, мальчик. Иди домой. Пока у тебя ещё есть дом. И пока есть ноги, чтобы идти.

Он попытался отодвинуть меня плечом — хозяйский жест, каким барин сгоняет холопа с дороги.

Я не отошёл, а сделал шаг вперед и задел его плечом. Жёстко. Кость в кость.

— Кстати, — бросил я ему в спину, уже спускаясь по ступеням. — У Игната Савельевича чернила закончились. Все на бумаги извёл. Так что не трудитесь подсовывать ему новые векселя. Не подпишет.

Белозёров застыл у двери. Рука в чёрной перчатке замерла в дюйме от бронзового кольца.

Он ещё ничего не знал. Ни про отмену пеней, ни про разрыв их союза. Но он был зверем и почуял запах крови.

И впервые за много лет это была его кровь.

Он медленно обернулся через плечо.

— Мы ещё не закончили, Александр.

— Ошибаетесь, — я остановился у ворот и вдохнул морозный воздух полной грудью. — Мы даже не начинали.

Подмигнул ему, развернулся на каблуках и зашагал в темноту, насвистывая какой-то дурацкий мотив.