Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 70)
Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.
— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.
Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.
Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.
— Саша…
Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.
— Саша, это… это правда? Долга больше нет?
— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.
— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.
Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.
— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…
Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.
— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…
— Некогда.
Кирилл замер с раскинутыми руками.
— Что?
— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?
— Да, — судья кивнул, — у крыльца.
— Едем. Посмотрим чем вас кормят.
Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.
— Саша, подожди!
Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.
— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…
— Знаю.
— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…
— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.
— Но он же…
— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.
Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.
— Хорошо. Только… береги себя, ладно?
— Постараюсь.
Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.
Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.
У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.
— Куда прикажете, ваша милость?
— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.
Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.
За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо — и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.
А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.
Неплохой улов для одного разговора.
Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!
Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.
Пусть вам хватит сил достичь всех поставленных целей!
Всех обнял.
Ваш Афаэль;)
Глава 24
Особняк Мокрицына стоял в таком районе, где дома строили не для жилья, а для демонстрации достатка.
Карета остановилась у кованых ворот, и я несколько секунд разглядывал фасад. Два этажа из белого камня, высокие окна со ставнями, резное крыльцо под навесом. Богато, но без вкуса — типичное купеческое «дорого-богато», где каждая деталь кричит о деньгах хозяина.
Мокрицын выбрался из кареты первым, кряхтя и отдуваясь. Махнул рукой — за мной, мол.
Внутри оказалось ещё хуже. Позолоченные рамы на стенах, ковры в три слоя. Слуги в ливреях кланялись на каждом шагу. Всё это великолепие давило и душило, как перина на лице.
— Сюда, — судья вёл меня через анфиладу комнат. — В столовую.
Столовая была под стать дому — огромная, с длинным столом на двадцать персон, с камином в полстены и портретом самого Мокрицына в полный рост. На портрете он выглядел стройнее.
— Садись.
Я сел. Судья плюхнулся напротив, хлопнул в ладоши. Появился слуга — молодой парень с испуганными глазами.
— Подавай, — велел Мокрицын. — То, что готовили мне на обед. Всё неси.
Слуга исчез. Мокрицын откинулся на спинку стула и уставился на меня.
— Сейчас сам увидишь.
Ждать пришлось недолго. Через десять минут стол преобразился.
Запечённый гусь на серебряном блюде, румяный, с хрустящей корочкой. Осётр, украшенный зеленью. Пирог с мясом, высокий, с золотистой крышкой из теста. Миски с тушёными овощами, графин с ягодным взваром.
Выглядело роскошно. Как на пиру у воеводы.
— Вот, — судья ткнул пальцем в гуся. — Пробуй. Скажи честно — я сошёл с ума или меня правда кормят опилками?
Я взял нож и вилку. Отрезал кусок гуся — мясо легко отошло от кости, корочка хрустнула под лезвием. Положил в рот. Прожевал.
Мокрицын смотрел на меня с напряжением человека, ожидающего приговора.
Я попробовал осетра. Потом пирог и запил все это глотком взвара.