Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 69)
— Я не думал… — повторял он как заведённый. — Не думал…
— Вот именно. Не думал. Ты судья, который должен знать все о законе и о городе, но ты жрал, брал деньги и не думал.
Я отошёл к окну. Сложил руки на груди. За стеклом шла обычная жизнь — люди, телеги, собаки. Мир, которому плевать на голодных детей и продажных судей.
— Так что нет, — сказал я спокойно. — Не нужно мне ваших услуг. Долг я закрою сам. Впритык, но закрою, а вы живите как жили. Еда, одышка и могила.
Воцарилось тяжелое молчание. Потом — шорох ткани, сопение. Мокрицын поднимался с пола. Когда он заговорил, голос его был хриплым и надтреснутым.
— Александр.
Я не обернулся.
— Я виноват.
Молчание.
— Виноват перед тобой. Перед детьми и Кириллом. Не думал, что подписываю. Не хотел знать. Белозеров приносил бумажки — я подписывал и даже не думал о том, что творю. — Он всхлипнул. — Скотина я. Жирная продажная скотина.
Я молчал.
— Пени отменю, — голос судьи окреп. — Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот — тело долга. Отдашь когда сможешь.
Я не двинулся.
— И ещё… — он сглотнул. — Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.
Я медленно обернулся.
Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.
— Пожалуйста, — прошептал он.
Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра — это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени — это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.
Пауза длилась вечность.
— Бумагу, — сказал я наконец. — Сейчас. При мне.
Мокрицын метнулся к столу Кирилла.
Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.
Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.
Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.
— «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» — бормотал он себе под нос, — «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»
Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге — такая мелочь, а стоит дороже золота.
— «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» — Мокрицын макнул перо, продолжил, — «…срок погашения — по возможности должника, без ограничений…»
Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.
Готово.
Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…
И задержал руку.
Я поднял бровь.
— Держи, — сказал судья тихо. Голос его изменился — из жалкого стал серьёзным и деловым. — Но сначала послушай.
— Слушаю.
— Белозёров использовал этот вексель как поводок. — Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. — Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов — ты был на крючке. Всё по закону.
Я молчал.
— Теперь крючка нет. — Судья качнул листом в воздухе. — Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.
— К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?
— К тому, что Белозёров узнает. — Мокрицын понизил голос. — Сегодня, завтра, через неделю — узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…
Он замолчал, подбирая слова.
— Когда узнает — взбесится, — закончил я за него.
— Хуже. — Судья покачал головой. — Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.
— И?
— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.
Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.
— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.
— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.
Я сложил бумагу и убрал за пазуху.
— Учту.
— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.
— Не буду.
Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.
— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.
Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.
— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.
— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?
— Да, но…
— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.
Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.
— Готов.
— Посмотрим.
Я толкнул дверь и вышел в коридор.
Кирилл стоял в коридоре.
Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.