Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 42)
— О поваре? — она всегда была проницательной. — Тебе понравилось.
— Еда понравилась, — уклончиво ответил он.
— Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.
Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.
— Он опасен, — сказала Марья негромко. — Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.
— Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.
Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка — кованые, с гербом города, освещённые факелами.
Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.
Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо — чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою — с такими людьми никогда не знаешь.
Дверь особняка закрылась за ним.
Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.
Утро покажет, кто окажется сильнее.
Глава 13
Слободка встретила меня шумом.
Я свернул с главной улицы в переулок, ведущий к «Веверину» и ещё издали услышал стук топоров, крики рабочих. Живой, деловитый гул, который для моего уха звучал слаще любой музыки.
Утро выдалось морозным и ясным. Солнце едва поднялось над крышами, окрашивая снег в розовато-золотой цвет. Изо рта вырывался пар, щёки пощипывало — а мне было хорошо. Тело ныло после бессонной ночи в «Гусе», глаза слипались, но внутри горел тот особый огонь, который появляется только после победы.
Вчера мы справились. Сегодня — новый бой.
За поворотом открылась стройплощадка, и я остановился, разглядывая.
«Веверин» менялся. Фасад преображался, как и внутренности.
А людей… людей было много. Я насчитал минимум сорок человек, снующих по двору и внутри здания. Мужчины таскали доски и бревна, женщины выносили мусор в корзинах, даже дети — Сенька мелькнул в толпе — бегали с вёдрами воды.
У ворот стояла телега, гружённая чем-то массивным, укрытым рогожей. Рядом возился Степан. Увидел меня, расплылся в улыбке:
— Александр! А я тебя жду!
— Что привёз?
Вместо ответа он сдёрнул рогожу.
Четыре массивных стола из темного дуба, составленные друг на друга. Я подошёл ближе, провёл ладонью по столешнице — гладкая, с едва заметным рисунком древесных волокон.
— Степан… — я не сразу нашёл слова. — Ну ты даешь. Да это мебель для княжеских палат не меньше.
Он зарделся от удовольствия, но отмахнулся:
— Да брось. Обычная работа. Дуб хороший попался, вот и вышло.
— Обычная работа? — Я постучал костяшками по столешнице. Звук вышел глухой, благородный. — У меня в… — осёкся, чуть не сказав «в прошлой жизни», — … у знакомых купцов такие столы стоили целое состояние.
— Ну, я не купец, — Степан пожал плечами. — Мне по-честному платишь, я как надо и делаю. Ещё четыре к завтрему будут готовы, а стулья — к концу седмицы.
Я смотрел на него и думал: вот человек, который еще недавно пил по черному, а сейчас — режет мебель, которой позавидуют все трактирщики города.
Не эликсиры его вылечили, а работа и цель. Вера в то, что он кому-то нужен.
— Степан, — сказал я серьёзно, — когда «Веверин» откроется я найду тебе еще заказы, даже не сомневайся. Всех бояр будешь мебелью снабжать и платить тебе будут втрое больше.
Он замер с рогожей в руках.
— Втрое?
— Ты стоишь больше. Просто раньше никто этого не видел.
Степан молчал несколько секунд. Потом крякнул, отвернулся и принялся яростно возиться с верёвками, которые и так были в порядке, но я заметил, как он украдкой вытер глаза рукавом.
Я оставил его и направился внутрь.
Внутри было ещё оживлённее, чем снаружи. Стены уже подготовили, оставив камень. Сняли всю старую штукатурку. Пол застелили новыми досками, пахло свежей древесиной и известью. В углу печник — кажется, его звали Прохор — заканчивал кладку свода для большой печи. Старик работал молча, сосредоточенно укладывая кирпичи с точностью ювелира.
— Как печь? — спросил я, подойдя.
Прохор поднял голову. Лицо его было закопчённое, борода в известковой пыли, но глаза ясные.
— К вечеру закончу свод. Завтра — первая протопка. Послезавтра можешь печь свой хлеб.
— Тяга хорошая будет?
— Обижаешь, — он щербато ухмыльнулся. — Я печи клал, когда твой отец ещё пешком под стол ходил. Тяга будет такая, что соседи от запаха слюной изойдут. Как с ней закончу, к очагам перейду.
Я усмехнулся и двинулся дальше.
В дальнем конце зала, у окна, Варя склонилась над столом, заваленным бумагами. Рядом с ней топтались двое мужиков — судя по виду, из плотницкой артели.
— … нет, — говорила Варя твёрдым голосом, — перегородку ставим здесь, а не там. Александр сказал — кухня должна быть отдельно от зала.
— Так неудобно же! — возразил один из плотников. — Носить далеко!
— Значит, будем носить далеко. Зато гости не увидят, как готовят. В этом смысл.
— Какой смысл-то? Везде видят, и ничего…
— Здесь — не везде. — Варя выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. — Делайте как сказано или ищите другую работу.
Плотники переглянулись и отступили, бормоча что-то под нос.
Я подошёл ближе. Варя обернулась, увидела меня — и на секунду её лицо смягчилось.
— Доброе утро. Как дела в гусе?
— Готовятся к открытию сегодня. Кирилл там в шоке.
Варя фыркнула:
— Он всегда в шоке. Таков уж наш Кирилл Семенович.
Я оглядел бумаги на столе — списки, расчёты, какие-то схемы. Варя вела учёт всего: материалов, людей, расходов. Ещё недавно она всего боялась и в себе сомневалась. Сейчас — управляла стройкой в сорок человек.
— Как тут дела?
— Нормально. — Она отбросила прядь волос со лба. — Стены готовы, пол почти закончили, печь Прохор к вечеру сложит. Завтра начнём красить.
— Проблемы?
Варя помедлила.
— Краска. Нужно больше, чем рассчитывали. Ещё — свечей мало, работаем только при дневном свете.