Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Трактир Веверин (страница 40)
Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.
Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.
Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.
Но сегодня — сегодня мы победили.
Глава 12
Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.
Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.
В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.
«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.
Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.
Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.
— Войди.
Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.
Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья — сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.
— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.
— Дверь.
— Что?
— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.
Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.
Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.
— Говори.
— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…
— И?
Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.
— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.
Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.
— Продолжай.
— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.
— Кто именно?
— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.
— Что Зотова?
— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.
Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.
— Посадник?
— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.
Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.
— Что ещё?
Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:
— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.
— Дощечки?
— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…
— И что? Продал?
— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.
Белозёров нахмурился.
Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.
— Свободен, — сказал он.
— Еремей Захарович, я…
— Свободен.
Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним — на этот раз тихо.
Белозёров остался один.
Огонь в камине догорал, рассыпая искры.
Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.
Чёрная дощечка.
Он перебирал в памяти слова Павла, раскладывая их как костяшки на счётах. Повар показал всем какую-то деревяшку и спрятал обратно в карман.
Зачем?
Белозёров не любил вопросов без ответов. Каждое действие должно иметь цель, каждый ход — смысл. Если человек отказывается от денег — значит, он либо дурак, либо играет в игру, правила которой ты не знаешь.
Этот повар не похож на дурака.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом лежал ночной город — россыпь огней в темноте, дымки над крышами. Его город, торговые пути, склады и его деньги, текущие по этим улицам как кровь по венам.
Белозёров попытался поставить себя на место противника. Молодой повар, без связей, капитала и поддержки Гильдии. Влез в долговую яму вместе с Кириллом. Устроил ужин для элиты — рискованный ход, но, судя по всему, удачный. И в конце — эта метка.
Показал, но не дал. Создал желание, но не удовлетворил его.
Еремей Захарович нахмурился. Что-то в этом было знакомое. Какой-то принцип, который он сам использовал десятки раз…
Мысль пришла внезапно, как щелчок замка. Он сам строил на этом половину своих сделок. Ограничь предложение — и спрос взлетит. Скажи человеку «нельзя» — и он захочет втрое сильнее.