Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 53)

Всеволод откинулся в кресле. Он видел такие лица. Обычно — перед битвой, у тех, кто не собирался с неё вернуться.

— Садись, — сказал Оболенский.

Жан-Батист не сел. Остановился посреди кабинета, оглядел присутствующих и повернулся к князю.

Анна не дала ему открыть рот.

— Ты изволишь объяснить, что это было? — голос у неё был тихим, и от этой тишины по комнате пробежал холодок. — На арене. Перед трибунами. Перед Великим Князем. Ты встал на колени перед ребёнком. Перед нашим противником. Ел из его тарелки. Улыбался ему. Поправлял ему колпак. На глазах у сотен людей, которые видели в тебе представителя столицы.

— Анна, — начал Жан-Батист.

— Я не закончила, — отрезала она. — У тебя контракт. С двором Великого Князя. Ты приехал сюда побеждать, а не устраивать сцены. Ты знаешь, что будет, если мы расторгнем этот контракт? Ни один двор тебя не примет. Ни один трактир не откроет дверь. Ты будешь готовить в портовых трактирах до конца жизни.

Жан-Батист слушал, но лицо его не изменилось.

— Это угроза? — спросил он.

— Это факт, — сказал Оболенский от камина. — Ты подписал бумаги, маэстро. Двор вложил в тебя деньги. Ты приехал побеждать. Вместо этого ты проиграл шестилетнему мальчишке и устроил на арене представление, которое будут обсуждать до конца года.

Жан-Батист молчал. Потом подошёл к столу, налил себе воды из кувшина и медленно отпил.

Всеволод наблюдал. Жан-Батист занимал его как явление. Что-то в нём треснуло сегодня на арене. Или наоборот — срослось.

Жан-Батист поставил кружку на стол и посмотрел на Анну.

— Вы когда последний раз ели с радостью? — спросил он.

Анна моргнула.

— Что?

— С радостью, — повторил Жан-Батист. — Не с целью или профессиональным интересом. Просто откусили что-то и обрадовались.

— Какое это имеет отношение…

— Прямое, — сказал Жан-Батист, и голос его зазвучал иначе. — Вы все ничего не смыслите в еде. Вы едите статус. Жуёте тщеславие. Подсчитываете очки. А я сегодня у шестилетнего ребёнка заново научился готовить. Понятно вам?

Анна стиснула кулаки. Оболенский шагнул от камина.

— Маэстро, — сказал он с нажимом. — Контракт.

— Рвите, — сказал Жан-Батист.

Повисла тишина.

— Рвите контракт, — повторил он спокойно. — Всё. Я закончил. Мой этап проигран. Больше мне здесь делать нечего.

— Ты понимаешь, что это значит? — Оболенский смотрел на него в упор. — На Севере для тебя закроются все двери.

— Значит, открою свою, — Жан-Батист допил воду и поставил кружку. — Где-нибудь, где от еды не требуют побед. Где-нибудь, где можно просто кормить людей.

Волконский на подоконнике перестал крутить вилку, поднял голову и смотрел на Жана-Батиста с выражением, которое Всеволод не сразу опознал. Потом понял — это было зависть.

Жан-Батист повернулся к ним.

— Лоренцо, — сказал он. — Удачи завтра. Этот мальчишка с лапшой интереснее, чем кажется. Не недооценивай его.

Лоренцо кивнул со всей серьезностью.

— Демьян, — Жан-Батист посмотрел на Волконского. — У тебя золотые руки. Жаль, что ты сам этого не ценишь.

Волконский приподнял бровь, но промолчал.

— Анна.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на него.

— Ты один из лучших поваров, которого я встречал в этой стране, — сказал Жан-Батист. — Но ты готовишь, чтобы что-то доказать, а надо готовить, чтобы накормить. Пока ты этого не поймёшь, рыжий варвар будет тебя бить. Всегда.

Анна побелела.

— Убирайся, — прошептала она.

— Уже ухожу, — Жан-Батист кивнул ей, повернулся и пошёл к двери. У порога остановился и обернулся.

— Мсье, — он впервые за весь вечер посмотрел на Всеволода. — Этот повар из Слободки вас сожрёт. На арене он уже выиграл. Он сожрёт вас здесь, — Жан-Батист коснулся пальцем своей груди. — Потому что его любят, а вас боятся. Страх — плохая закваска. Тесто на ней не поднимается.

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь. В кабинете повисла тишина.

Анна стояла неподвижно. Её кулаки были стиснуты до сих пор.

Волконский слез с подоконника и положил вилку на стол.

— Ну, — сказал он негромко. — Это было красиво.

— Заткнись, Демьян, — сказала Анна, не поворачиваясь.

Лоренцо поднялся от камина.

— Я пойду, — сказал он тихо. — Мне завтра рано вставать.

Он вышел. За ним — Волконский, который в дверях обернулся, посмотрел на Всеволода задумчивым взглядом и тоже исчез.

Анна стояла посреди пустеющего кабинета и думала о чем-то своём.

— Иди, — сказал Всеволод.

Анна вздрогнула, будто забыла, что он здесь и повернулась к нему. В её глазах стояла обида на весь мир.

— Государь, я…

— Иди, Анна, — повторил он мягче. — Отдыхай. Завтра черёд Лоренцо. Тебе нужна холодная голова, а не истерика. Мы ещё не проиграли.

Она стиснула зубы, поклонилась и вышла. Дверь закрылась.

В кабинете остались двое — Всеволод и Оболенский.

Огонь в камине догорал. Последнее полено просело, развалилось надвое, и угли затлели красным.

Оболенский стоял у окна и ждал, заложив руки за спину, и его отражение в тёмном стекле было похоже на тень.

Всеволод молчал ещё минуту. Бок ныл. Рана грызла ребро с привычной тупой злостью, и князь привычно не показывал этого.

— Дмитрий, — сказал Всеволод.

Оболенский повернулся от окна.

— Государь.

— Сядь.

Оболенский сел напротив. Он двигался бесшумно, как всегда, и сел так, что свет камина падал на князя, а его лицо оставалось в тени. Привычка, от которой он не мог избавиться даже среди своих.

— Что ты видел сегодня? — спросил Всеволод.

Оболенский помолчал. Он понимал, что вопрос не про турнир.

— Толпу, — сказал он. — Видел толпу, которая кричала имя трактирщика, как кричат имя государя.