Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 52)

Гриша порозовел и уткнулся глазами в стол. Отальные заорали и захлопали.

Потом Варя подала похлёбку, и все набросились на еду с такой жадностью, будто не ели неделю. Весь день на арене и ни крошки во рту.

Маша кормила Гришку с ложки, хотя он отбивался и говорил, что сам умеет. Маша не слушала. Она решила, что победитель заслуживает особого обращения, и переубедить её было невозможно.

Я сидел и смотрел на своих. Утром мне казалось, что этот день никогда не кончится, а сейчас он заканчивался вот так — похлёбкой, хлебом и Тимкиным хохотом.

Хорошо.

Двери грохнули так, что Макар дёрнулся к ножу.

— Свои! — заорал знакомый голос, и в комнату ввалился Елизаров.

Данила Петрович сиял всем лицом, бородой и даже пуговицами на парадном кафтане. В одной руке он тащил бочонок с вином, в другой — увесистый кошель, который позвякивал на ходу.

— Сашка! — он грохнул его на стол и распахнул руки. — Сашка, рыжая ты зараза! Я поставил на Гришку! Все смеялись и крутили у виска, а я поставил! И знаешь сколько выиграл⁈

— Сколько? — спросил Тимка, вытягивая шею.

— Столько, что тебе, Тимка, и не снилось! — Елизаров плюхнулся на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом, и начал разливать вино мне, Варе и Зотовой. — Все эти столичные умники ставили на Батиста! Все до единого! Десять к одному давали! А я, Данила Петрович Елизаров, посмотрел на мелкого в колпачке и сказал — беру!

— Вы на меня ставку делали? — Гришка приподнялся на подушке.

— Как на чемпиона, Гришенька! — Елизаров потянулся через стол и потрепал его по макушке, сдвинув колпачок. — Как на абсолютного чемпиона!

Гришка обдумал это и кивнул с достоинством, решив, что чемпион — это приемлемо.

Елизаров поднял свой кубок и встал. Лавка облегчённо вздохнула.

— Так вот, — Данила Петрович обвёл взглядом стол, и лицо его вдруг стало серьёзным. Ненадолго — на одну секунду, — но за эту секунду я увидел в его глазах благодарность, которую обычно за купеческой хитростью не разглядишь. — За маленького великана, который сегодня утёр нос всей столице. И за большого рыжего дурака, который поверил в него и не ошибся.

— Это за какого это за дурака? — уточнил я.

— За тебя, Сашка. За кого ж ещё.

Мы выпили. Вино у Елизарова было отличное — тёмное, с вишнёвой ноткой. Превосходное вино.

Гришке налили квасу.

— А мне вина? — спросил он.

— Через двенадцать лет, — сказал я.

— Через десять, — поторговался Гришка.

— Через двенадцать. И не торгуйся, ты повар, а не купец.

Гришка вздохнул, но торговаться перестал. Взял квас и чокнулся с Машей, которая подняла свою кружку с молоком.

Елизаров уселся обратно и начал рассказывать в подробностях, кто сколько поставил, кто проиграл, кто чуть не подрался у букмекера, когда объявили результат. Тимка слушал с открытым ртом. Наташа хохотала и колотила кулаком по столу. Матвей улыбался в свою кружку.

Елизаров ушёл к вечеру, оставив полный кошель, который положил на стол перед Гришкой со словами «это твоя доля, чемпион». Гриша посмотрел на кошель, потом на меня, и я кивнул — бери, заслужил. Он убрал его под подушку на стуле и тут же забыл, потому что Маша принесла ему пирог, а пирог он важнее золота.

Вскоре Гриша уснул. Сначала боролся — сидел прямо, моргал, держал глаза открытыми, — но похлёбка, тепло и длинный день сделали своё. Голова его опустилась на стол, колпачок съехал набок, и через минуту он уже сопел, уткнувшись носом в рукав кителя. Варя осторожно вытащила из-под его щеки ложку и накрыла его шалью.

Маша заснула раньше, ещё у Зотовой на коленях. Аглая Павловна отнесла её наверх, уложила и вернулась допить чай. Она улыбалась.

Наташа ушла домой, пообещав вернуться на рассвете. За столом остались я, Матвей, Тимка и Варя. И спящий Гришка под шалью.

Я отодвинул пустую кружку, облокотился на стол и посмотрел на Тимку.

— Завтра твой выход, — сказал я. — Не думай о победе. Просто оторвись по полной. Не зря же мы для тебя печь делали.

Тимка расплылся в улыбке и боднул меня лбом в плечо.

Глава 22

Бок ныл.

Старая рана под правым ребром просыпалась к ночи всегда — стоило князю отужинать, откинуться на спину и дать телу покой. Из-за неё Всеволод научился спать вполоборота, садиться боком, держать ровное лицо на советах.

Один раз боль ушла.

Было это давно. В тот раз рыжий повар поднёс ему на блюде кусок жареного мяса на чёрном хлебе, князь съел, и через пять минут под ребром стало тихо, как не бывало с молодости. К следующему вечеру тишина кончилась. Рана вернулась и грызла теперь сильнее прежнего, потому что князь успел узнать, каково жить без неё.

Вокруг него кричали.

— Позор! — Анна стояла посреди кабинета, прямая как клинок, и её голос звенел. — Не проигрыш — позор! Он встал перед этим мальчишкой на колено! На арене, при всех! Поправил ему колпак! Ел с ним из одной тарелки!

— Да уж, выставил он нас не в лучшем свете, — Оболенский стоял у камина, заложив руки за спину. Лицо у него было такое, будто он разжёвывал что-то горькое. — Проигрыши бывают со всеми, а вот маэстро Западной Короны на коленях перед деревенским сопляком — это образ. Его будут пересказывать. Рисовать. Петь о нём на ярмарке. Через неделю половина державы будет знать, что наш человек стоял на четвереньках перед шестилеткой из Слободки.

— Он не стоял на четвереньках, — лениво заметил Волконский от окна. Он сидел на подоконнике, свесив длинные ноги, и крутил в пальцах вилку. — Он стоял на одном колене. Разница существенная.

— Демьян, — Анна повернулась к нему, и её глаза сузились. — Ты считаешь это смешным?

— Я считаю это интересным, — Волконский пожал плечами. — Он много лет не проигрывал. Ни разу. А тут его раскатал ребёнок. Я бы тоже, наверное, встал на колено от удивления, если не от уважения.

Анна открыла рот, но Оболенский её опередил.

— Лоренцо, — сказал он, — ты готов к завтрашнему дню?

Лоренцо сидел у камина и смотрел на пламя. В разговоре он не участвовал, всем видом демонстрируя, что ему не интересно.

— Готов, — сказал он коротко. Весь его обычный огонь куда-то делся. Южанин был сосредоточен и тих.

— Ты видел, что Тимофей делает с тестом? — спросила Анна.

— Видел.

— И?

— И завтра мы поговорим своей едой. Что ты еще хочешь услышать, Анна? Жан-Батист проиграл и это нормально. Не понимаю, чего вы тут возмущаетесь.

Он замолчал, и по его лицу Всеволод понял — он уже был на завтрашней арене. Здешний крик его не касался.

Анна развернулась обратно к Оболенскому.

— Нужно поговорить с Жан-Батистом. Он должен объясниться.

— Объясниться? — Волконский хмыкнул. — Анна, он проиграл. Что ему нам объяснять? Технику яйца всмятку?

— Он должен объяснить, почему он унизил всю команду, — Анна чеканила слова. — Почему вместо того, чтобы уйти с достоинством, он встал на колени перед врагом и устроил цирк.

— Это был не цирк, — тихо сказал Лоренцо из своего угла, не поднимая головы. — Это было настоящее чувство.

Анна посмотрела на него, нахмурив брови.

Всеволод сидел в кресле и молчал. Его занимал не проигрыш Жан-Батиста. Проиграть один этап из пяти, не катастрофа. Его занимало то, что произошло после проигрыша. Мальчишка, который крикнул «папка» на всю арену. Трибуны, которые ревели его имя. Лица простых людей на верхних ярусах, в которых он увидел любовь.

Они любили этого рыжего трактирщика как своего и это было опаснее любого поражения на арене.

Дверь кабинета открылась без стука.

Жан-Батист вошёл, и Всеволод сразу заметил перемену.

Кружев на нём не было как и бархатного жилета, и перстней на пальцах. На французе была одета простая полотняная рубашка с закатанными рукавами, и Всеволод впервые увидел его руки целиком. Тонкие руки, покрытые белёсой сеткой старых шрамов от запястий до локтей. Раньше Жан-Батист прятал их под кружевами, как прячут уродство. Сейчас — не прятал.

Лицо у него было спокойным. Он явно принял решение и перестал мучится.