Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 34)

Он шагнул ещё ближе, и Мирон вжался в косяк.

— Слушай меня внимательно, отец. Старец Иларион теперь лично следит за этим городом. Лично. Понимаешь, что это значит?

Мирон кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Александр Веверин — ктитор Северной епархии. Попечитель лечебницы в Бобровке. Человек под защитой Ставропигии. Если с его головы упадёт хоть один волос, я вернусь и тогда с тебя эту рясу вместе со шкурой сниму. Ты меня понял?

— Понял, — прохрипел Мирон. — Всё понял.

— Повтори.

— Ктитор Веверин… под защитой Церкви… я буду содействовать…

— Не содействовать. Служить. Как положено священнику. Будешь помогать ему во всём и будешь докладывать мне о каждом, кто попытается навредить ктитору. Ясно?

— Ясно. Всё сделаю.

Панкрат отступил на шаг. Мирон стоял у двери, мокрый от пота, с трясущимися руками.

— Простите, отче… Я не знал… Я исправлюсь… Всё сделаю, как велите…

— Старцу Илариону я доложу о том как ты служишь…а теперь ступай. У тебя есть работа.

Мирон затрясся еще сильнее, поклонился несколько раз, а потом выскользнул наружу, и дверь захлопнулась за ним.

В зале повисла тишина.

Я посмотрел на Ярика. Княжич сидел с открытым ртом, глядя на дверь, за которой исчез поп. Ратибор рядом с ним выглядел не лучше.

— Это… — Ярик сглотнул. — Саня, ты видел?

— Видел.

Я посмотрел на Панкрата. Сотник вернулся за стол и спокойно допивал сбитень, будто ничего особенного не произошло.

— Сурово, — сказал я. — Спасибо.

Он пожал плечами.

— Не за что. Этот хряк давно заслужил хорошую взбучку. Может, теперь вспомнит, зачем его в священники рукополагали.

Панкрат допил сбитень и поставил кружку на стол.

— Ладно, Сашка. Я своё дело сделал. Завтра на рассвете уезжаю в Бобровку. Лечебницу строить надо, сама она не поднимется.

— А храмовники?

— Остаются с тобой. Все пятнадцать. Савва за старшего. Иларион приказал, чтобы при тебе была охрана.

Я посмотрел на храмовников.

— Хорошо. Обязательно их поселю как полагается. Есть у меня одна идейка. Я тебе к утру мази замешаю. Ты же пошлёшь гонца к старцу?

Панкрат кивнул.

На утро я накормил свою новую охрану и Панкрата завтраком. После этого священник засобирался в дорогу.

— Береги себя, Сашка, и помни, что я тебе сказал про Илариона. Он теперь твой покровитель, но и твой надзиратель тоже.

Он направился к выходу, потом остановился и обернулся.

— И ещё. Те рецепты, что ты написал и мазь… Я их передам, но будь готов к тому, что старец захочет увидеть тебя лично. Рано или поздно он позовёт тебя в скит.

— Буду готов.

Панкрат усмехнулся в бороду и вышел. Я остался сидеть за столом, глядя в окно.

Что ж. Посмотрим, куда это всё приведёт.

Глава 17

Оболенский вернулся в резидентуру затемно.

Он спешился у ворот, бросил поводья подбежавшему конюху и прошёл через двор, не глядя по сторонам. Гвардейцы расступались, пропуская его. Никто не посмел заговорить. По лицу Ревизора невозможно было прочитать ничего, но люди чувствовали — сейчас лучше держаться подальше.

Оболенский поднялся по лестнице в свой кабинет. Закрыл за собой дверь. Задвинул засов.

И расхохотался.

Смех вырвался из груди сам собой. Оболенский привалился спиной к двери и смеялся так, как не смеялся уже много лет. Плечи его тряслись, на глазах выступили слёзы.

Он прошёл к столу, всё ещё давясь смехом, и налил себе медовухи из глиняного кувшина. Выпил залпом, утёр рот тыльной стороной ладони. Налил ещё.

Сел в кресло и откинулся на спинку, глядя в потолок.

Церковь. Владычный полк. Ктиторская грамота.

Он прокручивал в голове сцену у Шуваловых. Двери, вылетающие с петель. Здоровенный поп в броне, который швырял его гвардейцев как щенков. Пергамент с печатью Ставропигии, впечатанный в стол перед его носом.

И Веверин. Мальчишка стоял посреди этого хаоса с таким спокойным лицом, будто всё шло по плану.

Шло ли?

Оболенский отпил медовухи и задумался.

Знал ли повар, что приедет Панкрат? Тянул ли время специально, пока варил своё зелье? Или это было слепое везение, случайность, которая спасла ему жизнь?

Ревизор не знал ответа и это его восхищало.

Если Веверин знал — значит, у него есть связи с Церковью, о которых Тайный Приказ даже не подозревал. Если не знал — значит, сама судьба хранит этого наглеца.

В любом случае, результат был один. Великий Князь хотел алхимика в цепях и приказал забрать его силой, а ещё топнул ногой и потребовал немедленного исполнения.

И вот теперь княжеский приказ с размаху влетел в стену, которую не пробить ни мечами, ни золотом.

Оболенский снова рассмеялся, на этот раз с мстительной злостью.

Он предупреждал. С самого начала предупреждал, что ломать через колено такого человека в Вольном городе — ошибка. Писал в донесениии, что нужно действовать тоньше. Предлагал оставить Веверина на месте под негласным контролем, качать серебро с его Ярмарки и ждать удобного момента.

Но Князь не послушал. Князь хотел личного алхимика прямо сейчас, словно ребенок новую игрушку.

И вот результат.

Оболенский допил медовуху и поставил кубок на стол. Злорадство — грех, но он позволил себе насладиться этим чувством. Профессионал, который оказался прав. Исполнитель, чьи предупреждения проигнорировали. Теперь начальство само сидело по уши в дерьме, и это было… приятно.

Он посмотрел в окно. За стеклом темнел город, падал снег. А ведь можно было обойтись малой кровью. Можно было договориться.

Князь хотел войны с Церковью? Пусть получает.

Отсмеявшись, Оболенский придвинул к себе чистый лист пергамента.

Перо. Чернильница. Он провёл столько лет на службе, что мог писать донесения даже во сне.

Но сначала — подумать.

Оболенский откинулся в кресле и уставился в потолок.

Александр Веверин. Кто ты такой, парень?