Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Крепость (страница 17)

— Ты изменился, сотник, — сказал Иларион. — Двадцать лет назад ты бы просто выполнил приказ и не задавал вопросов.

— Двадцать лет назад я был цепным псом, владыка. Теперь я человек.

— И ты думаешь, что это лучше?

— Я думаю, что это правильнее.

Иларион помолчал ещё мгновение. Потом кивнул.

— Хорошо. Будь по-твоему.

Он достал из ящика стола чистый лист пергамента.

Настоящего пергамента — телячьей кожи, выделанной до молочной белизны. На таком писали документы, которые должны пережить века.

— Садись, — велел казначей. — Это займёт время.

Панкрат сел обратно на жёсткий стул и смотрел, как Иларион работает. Старик двигался неспешно, но каждое движение было точным. Обмакнул перо в чернила, начал выводить ровные, красивые буквы, такие, какими пишут только те, кто учился этому ремеслу десятилетиями.

— Грамота ктитора, — заговорил Иларион, не отрываясь от письма. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Нет, сотник. Ты понимаешь лишь половину.

Казначей поднял голову и посмотрел на Панкрата.

— Ктитор — не просто вкладчик и не попечитель как ты думаешь. Это человек, который своими деньгами и трудами строит дом Божий. Храм, лечебницу, приют для сирот — неважно. Важно, что он делает это во славу Господа и под покровительством Церкви. Тот, кто поднимет руку на ктитора, поднимает руку на саму Церковь.

Он вернулся к письму.

— Твой Веверин получит статус попечителя лечебницы при Бобровском приходе. С этого дня он будет находиться под защитой Северной епархии. Любой, кто попытается причинить ему вред — будь то посадник, боярин или сам князь — пойдёт против Ставропигии. Что это значит, ты знаешь лучше меня.

Панкрат знал. Он сам когда-то приходил к тем, кто осмеливался трогать людей Церкви и наутро от обидчика не оставалось даже памяти.

— Белозёров не дурак, — продолжал Иларион. — Когда он увидит эту грамоту, он поймёт, что связываться с нами себе дороже. Купеческое золото — это одно, а гнев Церкви — совсем другое. Ни один торгаш в здравом уме не станет воевать со Ставропигией из-за трактирщика.

Он закончил писать, присыпал чернила песком и стряхнул его на пол. Достал из ящика печать с гербом епархии. Растопил воск над свечой, капнул на пергамент и приложил печать.

— Готово.

Иларион протянул грамоту Панкрату. Тот взял её и посмотрел на текст. Всё было как положено: имя, статус, права и обязанности, печать и подпись казначея. Документ, который стоил дороже золота.

— Благодарю, владыка.

— Погоди благодарить, — Иларион поднял руку. — Грамота — это щит, но против гордыни, против убийц нужен меч.

Панкрат нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— То, что ты и сам понимаешь, — казначей нахмурился. — Белозёров — торгаш, но торгаш богатый и злопамятный. Он может нанять людей, которым плевать на церковные грамоты. Может подослать убийц, устроить поджог, отравить колодец. Пока твой праведник жив и здоров, он нам полезен. Мёртвый — не стоит ничего.

Иларион помолчал, глядя на Панкрата.

— Ты был хорошим сотником. Одним из лучших. Твои люди до сих пор служат в Полку.

— Я больше не сотник, владыка. Я священник.

— Ты тот, кем нужно быть, — отрезал Иларион. — Сейчас нужно, чтобы ты был воином. И я дам тебе оружие.

Он позвонил в колокольчик, стоявший на краю стола. Дверь открылась, и в комнату вошёл человек в чёрной рясе поверх кольчуги. Молодой, крепкий, с холодными глазами бойца.

— Позови десятника Савву, — приказал Иларион. — Пусть поднимет пятнадцать лучших всадников. Полное вооружение, кони, припасы на неделю.

Человек кивнул и исчез.

— Пятнадцать храмовников Владычного полка, — сказал Иларион, поворачиваясь к Панкрату. — Лучшие бойцы, каких ты найдёшь на всём Севере. Они пойдут с тобой в город и останутся при ктиторе как личная охрана.

Панкрат молчал, переваривая услышанное.

Пятнадцать храмовников. Это была силища. Монахи-воины, которые с детства учились убивать и умирать во славу Господа. Элита, которую Ставропигия берегла для самых важных дел.

— Это слишком много, владыка, — сказал он наконец. — Для охраны одного человека.

— Это ровно столько, сколько нужно, — возразил Иларион. — Я не собираюсь рисковать. Если твой Веверин действительно тот, кем ты его описываешь, он стоит пятнадцати бойцов. А ещё, пора показать почему не стоит не стоит лезть к людям, за которых заступается церковь! — глаза Илариона на краткий миг налились свинцовой тяжестью.

Казначей встал и подошёл к Панкрату вплотную. Вблизи он казался ещё более высохшим, но глаза его горели холодным огнём.

— Запомни, сотник. Этот человек теперь принадлежит Церкви. Его жизнь — наша забота. Его смерть — наш позор. Ты доставишь ему грамоту и обеспечишь его безопасность. Любой ценой.

— Понял, владыка.

— Хорошо. Тогда иди. Савва будет ждать тебя во дворе.

Панкрат поклонился и направился к двери. На пороге он остановился и обернулся.

— Владыка.

— Что ещё?

— Вы делаете это не из милосердия.

Это был не вопрос. Иларион усмехнулся своей страшной улыбкой.

— Разумеется, нет. Я делаю это потому, что вижу выгоду. Лекарство от чахотки, лечебница, благодарность тысяч людей — всё это будет принадлежать Церкви. А заодно мы поставим на место зарвавшегося купца, который решил, что может делать всё, что захочет. Две цели одним ударом.

Он махнул рукой.

— Ступай, сотник. И не разочаруй меня.

Панкрат вышел, сжимая в руке грамоту.

За спиной осталась тёмная комната и старик, который играл людьми как фигурами на доске. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что щит для Сашки у него в руках, а меч ждал во дворе.

Церковь вступала в игру.

Когда бывший священник поднялся на поверхность, над Мертвым озером завывала метель. Посреди заснеженного двора Скита уже выстроились пятнадцать всадников. Элита Владычного полка. Молчаливые, смертоносные тени, которые привыкли убивать по одному кивку.

Молодой десятник подвёл Панкрату оседланного коня.

— Приказы, командир? — коротко спросил боец. — В город, — хрипло бросил Панкрат, взлетая в седло. — В Слободку.

Всадники молча развернули коней и чёрным клином вырвались за ворота Скита, растворяясь в морозных сумерках.

Глава 10

Карета въехала в Слободку, и Оболенский понял, что его ожидания не оправдались.

Он готовился увидеть трущобы. Нищету, грязь, покосившиеся заборы и оборванцев, которые шарахаются от карет как от чумных повозок. Всё то, чем славились окраины любого города, будь то столица или провинциальная дыра на краю державы.

Вместо этого он увидел зарождающийся уют.

Масляные фонари висели на столбах и заливали улицу светом. По расчищенной дороге сновали горожане в пусть не богатой, но добротной одежде. Детишки во всю носились по дворам, глазея на гостей. Мимо кареты проехали богатые сани с гербом на дверце, потом ещё одни, потом целая вереница. Все двигались в одном направлении. К трактиру.

Оболенский проводил их взглядом и повертел деревянную дощечку с головой дракона.

— Подъезжаем, — через пару минут сообщил ему кучер.