Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 52)

Река здесь сжималась земляными тисками. Высокие крутояры нависали над ней козырьками, подмытые весенними паводками. Прямо на этих выдающихся лбах ревели два огромных костра, швыряя искры в черное небо. Из-за нависшей земли желтый свет падал отвесно, заливая лишь стремнину. Фарватер сверкал как вычищенная медь, и посреди этого светового пятна покачивался на якоре княжий карбас.

А вот под самыми обрывами, куда свет не доставал, лежала непроглядная темень. Голоса стражи плыли над водой. Кто-то рассказывал похабную байку про бабу из посада, другой громко ржал в ответ.

— Стой, — одними губами прошептал Бурилом. Гнус и Рыжий замерли. «Плясун» остановился. Бочонки на волокушах ткнулись в корму.

Я вгляделся во мрак. По центру — световой капкан, туда соваться верная смерть, а вот справа, под самым обрывом, где старые ивы полоскали ветви в воде было очень темно. Карта реки показывала, что там мелко, дно усеяно топляком и острыми камнями, способными распороть днище. Гиблое место. Дозорные туда точно не сунутся. Нависший берег укроет нас от чужих глаз, а яркий огонь костров окончательно ослепит стражу на карбасе.

— Правее бери, — шепнул я. — Под самый крутояр.

Гнус и Рыжий бесшумно опустили вёсла в воду. «Плясун» пополз к спасительной тени.

Мы скользнули под нависающие ветви и узловатые корни, торчащие из обрыва. Здесь было так темно, что я не видел собственных пальцев на потеси.

— Левее, — шептал я, нутром чуя речное дно. — Ещё левее. Стоп. Топляк. Обходим справа.

Мы ползли, извиваясь между невидимыми преградами. До освещенного карбаса оставалось саженей сорок. Гридни пялились на светлый фарватер, костры слепили им глаза, и мы для них были просто куском берегового мрака.

Я уже думал, что проскочили, когда сверху, прямо над нашими головами, раздался яростный лай.

Пёс надрывно брехал прямо над нами. Следом послышались голоса, топот ног, звякнуло железо.

Мы обмерли. Гнус застыл с веслом в воде, не дыша.

— Да уймись ты, дурень! — донеслось сверху раздраженно. Звякнула цепь.

Пёс продолжал рваться вниз, скуля и захлебываясь лаем. Он чуял нас. Чужой пот, страх и кислый запах серы прямо под обрывом.

— На бобров брешет, — лениво сказал второй голос. — Или на выдру. Тут их полно под корнями.

— Бобры ему, ишь ты… Жрать хочет, вот и дурит. Пошли, нечего тут торчать, зябко.

Шаги начали удаляться. Лай сменился обиженным скулением и вскоре смолк совсем.

Я медленно, со свистом выдохнул. Оказывается, всё это время грудь была стянута так, что ребра трещали.

Бурилом убрал руку с топора.

— Гребём, — одними губами скомандовал я.

Лодка снова скользнула во мрак, оставляя позади костры, карбас и стражу, которая так и не узнала, как близко только что прошла смерть.

К исходу четвертой ночи река раздалась вширь.

Дно резко ушло вниз, течение замедлилось, а потом из-за поворота и стены леса, небо осветило жёлтое зарево.

Городец.

— Стой! К берегу! — резко прошипел Бурилом.

Мы в несколько мощных гребков вогнали «Плясуна» в заросли ивняка, не доходя до открытой воды, откуда порт был бы виден как на ладони. Если мы увидим их огни — они увидят наш силуэт на темной воде.

Я шарил даром в воде, ища слепую кишку, о которой мы говорили на военном совете в Гнезде.

— Сюда, — я направил лодку в узкую, затянутую ряской и камышом промоину.

Здесь воняло тухлой водой, илом и гниющими водорослями. Комары немедленно облепили лица, звеня в ушах, но место было идеальным. Непролазный коряжник в полуверсте ниже Городца. Отсюда до княжьего флота было рукой подать.

— Приехали, — тихо сказал Атаман, спрыгивая в прибрежную грязь по колено. — Выгружаем.

Мы молча принялись отвязывать канаты. Смертоносный груз прибыл в логово зверя. Осталось провести разведку, а потом уж начинать потеху.

Я посмотрел на высокий яр, чернеющий впереди. Оттуда, с обрыва, порт должен быть как на ладони.

Глава 25

Мы замаскировали лодки и поползли к яру.

Звёзды давали достаточно света, чтобы различать силуэты. Луг тянулся от ивняка до обрыва шагов на двести — открытое место, где нас могли заметить, если бы кто-то догадался посмотреть в эту сторону. Поэтому мы ползли.

Трава была мокрой от вечерней росы. Холодная влага тут же пропитала рубаху и я почувствовал, как по животу побежали струйки воды. Локти вязли в земле, колени скользили по грязи. Где-то справа в лесу ухнула сова.

— Чтоб тебя, пернатая тварь, — прошипел Гнус за моей спиной. — Чуть сердце не выскочило.

— Заткнись и ползи, — буркнул Волк.

Мы двигались медленно и осторожно. Шестеро теней в ночи, скользящих к обрыву. Бурилом пыхтел где-то позади — Атаман был здоровым мужиком, и ползать на брюхе ему было непривычно. Бес замыкал и двигался практически бесшумно.

До края яра оставалось шагов тридцать, когда из-за земляного гребня показались первые огни гавани.

Волк вскинул кулак. Ватага разом замерла, вжавшись в мокрую траву.

Внизу, на дощатом пирсе, от факела отделилась фигура. Стражник неспешно зашагал к краю мостков. Он остановился у самой воды, повернувшись лицом к нашему обрыву и спиной к свету.

Хуже не придумаешь. Огонь теперь светил ему в затылок, и глаза гридня быстро привыкали к темени. Мы были высоко и далеко, но проползи мы ещё хоть сажень — он бы точно уловил наше движение на фоне ночного луга.

Я распластался в грязи, вжимаясь щекой в сырую землю и стараясь не дышать.

Стражник внизу неторопливо завозился с поясом. В ночной тишине, которую вода усиливала и разносила с пугающей ясностью, отчётливо послышался журчащий звук.

— Отливает, — одними губами прошептал Волк.

Мы лежали, не шевелясь. Стражник закончил своё дело, поправил штаны и побрёл обратно к факелам, насвистывая что-то себе под нос.

— Поползли, — шепнул я, и Волк кивнул, махнув рукой остальным.

Немного погодя снизу, от самой воды, отчётливо донеслись голоса.

— … а я ему говорю — куда ты лезешь, рожа немытая? Это ж княжий припас, не твоим рылом хлебать! — голос говорящего был грубым.

— И чего он?

— А чего он. Утёрся и пошёл. Куда ему против меня.

Послышался смех, а потом встрял другой голос, постарше и построже:

— Хватит зубы скалить. Воевода узнает, что вы тут лясы точите вместо службы — шкуру спустит.

— Да ладно тебе, Михей. Кто тут ночью сунется? Рыбы, что ли?

— Рыбы не рыбы, а служба есть служба. Вон, лучше проверь, как там канаты на «Соколе». Воевода велел трижды перевязать.

Послышалось ворчание и шаги по доскам. Стража расходилась по мосткам. Я добрался до куста бузины на самом краю обрыва и осторожно выглянул из-за веток.

Порт лежал внизу как на ладони.

Бес не соврал — гавань и вправду напоминала кувшин. Широкое пузо, образованное излучиной берега с одной стороны и деревянными причалами с другой. Мостки выдавались в воду, создавая укрытую от течения заводь. Горловину этого кувшина перегораживала цепь толщиной в руку. Она была натянута между двумя башнями на концах пирса, провисая до самой воды.

Внутри кувшина теснились корабли.

Три больших ушкуя стояли с краю у главного причала, борт к борту. Здоровенные посудины, но флагман в середине перекрывал их размерами. Он был вдвое больше нашего «Змея». За ними, ближе к берегу, сбились в кучу посудины поменьше. Я считал их, шевеля губами — семнадцать, может, восемнадцать, они стояли так плотно, что в темноте было не разобрать, где кончается одна и начинается другая.

На пирсах горели факелы. Стража расхаживала по мосткам — я насчитал шестерых, может, больше. Двое торчали у самой цепи, ещё четверо бродили между кораблями. На башнях тоже маячили фигуры — по двое на каждой.

Бурилом подполз, лёг рядом и смотрел вниз, прищурив глаза.

— Хорошо окопались, суки, — пробормотал он наконец. — Цепь, башни, охрана. Муравейник целый.

Волк, лежавший слева, вдруг ткнул его локтем.