Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 49)

— Двум смертям не бывать, Кормчий, а княжью кровь я пустить завсегда рад. Мы идём.

Толпа выдохнула. Жребий брошен. Шестеро уходят на смерть.

— Готовимся до полудня! — Бурилом повысил голос, подводя черту. — Выходим засветло. Щукарь — проверь «Плясуна» от киля до мачты. Дубина — снаряди горшки в короба, переложи соломой, чтоб не звенели. Остальные — под ногами не путайтесь!

Глава 23

Гнездо высыпало к причалу. Женщины сбились кучкой у поварни, детвора жалась к материнским подолам, мужики толпились на берегу, переговариваясь вполголоса. Все смотрели на мостки, где мы готовили «Плясуна» к походу.

Легкая и ходкая лодка с задранным носом и косым парусом, свёрнутым на мачте, покачивалась у причала. К корме Щукарь уже привязал две долблёнки-волокуши. В самом «Плясуне» шестерым и так тесно, а груз, который мы брали с собой, места требовал немало.

Гнус тащил первый короб с горшками, пыхтя и ругаясь вполголоса. На середине мостков он притормозил и окликнул Беса, который шёл следом:

— Эй, портовый! Гляди под ноги, а то горшок уронишь — прямо тут до Городца долетим, без лодки.

— За своими руками следи, лесовик, — ухмыльнулся Бес. — Я на каторге бочки таскал, которые тебя бы пополам сложили.

— Ну да, ну да. А чего ж тогда такой тощий?

— Это чтобы в щель любую пролезть. Тебе не понять.

Гнус заржал и чуть не выронил короб. Волк тут же рявкнул с кормы:

— Хватит лясы точить! Гнус, ты смерть несёшь или девок на ярмарке веселишь? Шевели копытами!

— Слушаюсь, батюшка-десятник, — Гнус отвесил шутовской поклон, едва не макнув короб в воду. — Как прикажете, так и сделаем!

Волк сплюнул за борт, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Нервы у всех были натянуты, и мужики сбрасывали напряжение как умели — через зубоскальство.

Я стоял на берегу и проверял костяные трубки. Шесть штук, по числу бойцов. Каждую осмотрел, проверил затычки. Если хоть одна треснет или отсыреет в дороге — в нужный момент огня не будет, а без огня наши горшки просто глиняные черепки.

Рыжий работал молча. Он укладывал в волокушу бочонки, пролитанные смолой и обмотанные пенькой. К каждому Дубина принайтовал железные крючья, выкованные Микулой специально для этого дела. Зацепить за борт княжьего ушкуя, поджечь фитиль и прыгать в воду.

Гнус возвращался за вторым коробом и по пути задел Рыжего локтем.

— Подвинься, дылда, пройти дай.

Рыжий поднял голову и молча посмотрел на него. Гнус тут же поднял руки.

— Всё, всё, молчу. Работай, мастер золотые руки.

— То-то же, — буркнул Рыжий и вернулся к бочонкам.

Это была первая фраза, которую я от него за утро услышал. Рыжий парень молодой, тихий, но что-то в его глазах заставляло даже матёрых ватажников выбирать слова, когда с ним говорили.

Волк проверял узлы, которыми волокуши крепились к корме «Плясуна». Дёргал, тянул, ворчал себе под нос.

— Бес! Это ты вязал?

— Я.

— Тяни крепче, мать твою. Ты смерть вяжешь, а не девке косу плетёшь.

— Так я ж девкам кос и не плёл, — хмыкнул Бес, затягивая узел потуже. — Некогда было, всё больше цепями гремел.

— Вот и хорошо, — Волк дёрнул верёвку ещё раз и удовлетворённо кивнул. — Теперь держит.

Ватага стояла на берегу и смотрела. Никто не лез помогать с горшками и бочонками. Бурилом ещё с утра отрезал: смертельный груз таскают только те, кто с ним в бой пойдёт. После этого между нами шестерыми и остальным Гнездом будто черта легла. Мужики топтались поодаль, понимая, что мы сейчас возимся со своей собственной смертью, и соваться в это дело не след.

Бурилом стоял у самой воды, заложив руки за спину. Лицо его было спокойным, будто мы собирались на рыбалку, а не в княжью пасть, но я подмечал, как он время от времени сжимает кулаки за спиной.

Гнус притащил последний короб и мешок с припасами, в котором лежал толчёный уголь и горшок с жиром, мазаться перед тем как в ледяную воду полезем. Сунул всё это под лавку «Плясуна», выпрямился и хлопнул в ладоши.

— Ну что, братцы-смертнички? Погрузились. Можно и помирать идти.

— Типун тебе на язык, — беззлобно отозвался Волк. — Помирать он собрался. Сначала князю кровь пустим, а там поглядим.

— Так я и говорю — сначала пустим, потом помрём. Всё по порядку.

Я убрал трубки в мешок и обвёл взглядом наш маленький флот. «Плясун» с косым парусом, две волокуши на привязи, гружённые семнадцатью горшками и бочонками. Этого должно хватить, чтобы отправить на дно весь княжий флот.

— Добро, — сказал я. — Пойду попрощаюсь. До полудня ещё есть время.

В поварне пахло дымом и варёным мясом.

Дарья стояла у печи, орудуя ухватом. Услышав скрип двери, она обернулась, и на мгновение в глазах её мелькнула грусть, но уже в следующий миг лицо её стало привычно-ворчливым, и она грохнула миску на стол так, что каша едва не выплеснулась через край.

— Садись, — буркнула она. — Ешь давай. Одни мослы торчат, смотреть страшно. Как ты потесь держать будешь, если тебя первой волной за борт смоет?

— Не смоет, — я сел на лавку и взял ложку. — Я цепкий. А мужикам есть чего?

— Отнесла уже, — буркнула Дарья. — Цепкий он. Все вы цепкие, пока молодые.

Каша была густой и ужасно вкусной. Я ел неторопливо, прекрасно понимая, что это, может быть, последняя горячая еда на ближайшие дни.

Дарья возилась у печи, гремела горшками, перекладывала что-то с места на место. Всё это было ненужной суетой, я это видел и прекрасно понимал. Она просто не могла стоять без дела, пока я сидел тут и ел её кашу перед тем, как уйти туда, откуда можно не вернуться.

Зоя сидела в углу на лавке, тихая, как мышь. Руками она теребила край передника, а её глаза были огромными и испуганными. Она смотрела на меня и молчала. Да только в этом молчании крика было намного больше.

— Вот, — Дарья сунула мне в руки узелок. — Сухари и соль. И чтоб мешок вернул, он новый совсем. Понял?

— Верну.

— То-то же.

Она отвернулась к печи, и плечи её дрогнули. Дарья вцепилась в край столешницы на пару мгновений, но голос её остался спокойным, когда она заговорила снова:

— Ты там поосторожнее, Кормчий. Гнездо без тебя осиротеет. Кто нам ещё такие байки травить будет?

— Вернусь — ещё расскажу. Про такое, что и не поверите.

— Ага, — она хмыкнула, всё ещё стоя спиной ко мне. — Ты сначала вернись.

Я доел кашу и поднялся из-за стола. Дарья наконец обернулась, и глаза у неё были красными, хотя щёки оставались сухими. Крепкая женщина. В этом Гнезде слабых не держат.

— Присмотри за моими пожитками, — сказал я. — Там в мешке кое-что ценное есть. Если что — Зое отдашь.

Дарья сглотнула и кивнула.

— Присмотрю. А теперь иди уже. Нечего тут рассиживаться, дел у тебя по горло.

Она отвернулась к печи, загремела чугунками. Давала мне время попрощаться с Зоей без лишних глаз.

Я подошёл к лавке, где сидела девчонка. Она подняла на меня глаза, и губы её задрожали.

— Ярик, — прошептала она одними губами. — Ты вернёшься?

— Вернусь.

— Обещаешь?

Я не стал обещать. Вместо этого поднял руку и приложил ладонь к груди, туда, где под рубахой висел на шнурке её камешек. Зоя увидела этот жест, и глаза её заблестели. Она судорожно кивнула.

Дарья всё ещё гремела у печи, спиной к нам.

Зоя вдруг вскочила, бросилась ко мне и отчаянно обняла до хруста в рёбрах, уткнувшись лицом мне в грудь. Я почувствовал, как дрожат её плечи и заполошно бьётся сердце. А потом она отпрянула так же резко, как и кинулась, и отступила на шаг, глядя на меня огромными мокрыми глазами.

Я ничего не сказал. Просто кивнул, подхватил узелок с сухарями и вышел из поварни в яркий весенний день.